Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел (первая книга .TXT, .FB2) 📗

— Ну, — не поверил Гмыря.

Я наклонился под накат.

— Мужики. Кто махорку потерял?

Сели трое. Сразу — рука к карману раньше глаз. Ещё двое проснулись посмотреть, сколько нашли. Гринюк лежал.

— Игнатьич, ты не терял?

— У меня своя.

— Тогда дай закурить, пока ищем.

Гринюк сел и взялся за карман. Я повернулся к Гмыре: расчёт сидел весь.

Гмыря пересчитал головы и отдал полпачки. Шилов не выдержал:

— А махорка-то где? Которую потеряли.

— Вот. — Я показал выигрыш. — Нашлась.

В обед привезли кашу, и я сделал ошибку: копали с шести, живот подвело, и, когда Гринюк снял котелок с ящика, я объявил, что свою порцию съем за минуту.

— Полпачки, — отозвался Коробов раньше, чем я договорил.

— Полпачки.

Каша была из термоса, и температура у неё была тоже из термоса. После первой ложки я встал и пошёл по кругу, дыша открытым ртом. Коробов сидел на бревне и следил за секундной стрелкой.

— Надо дуть, Федь.

Я показал ему ложку.

— Дуть некогда, — сочувственно поправился он.

Гмырины полпачки перешли к Коробову, не пробыв у меня и суток. Он убрал их не пересчитывая и посмотрел на меня без всякого торжества, как кассир.

На третий день пришёл Кожемяко. Сел на бревно, поставил MG-34 между колен и стал протирать целую линзу. Это означало разговор.

— Довнар. Я к вам по личному вопросу.

— По личному оружию?

Он посмотрел поверх очков.

— Откуда вы знаете?

— Другого личного у вас не осталось, товарищ лейтенант.

— Логично. — Он надел очки. — Я ходил к начальнику боепитания. Насчёт нагана. Отказано: личное оружие у вас имеется, вот оно, записано. Двенадцать килограммов личного оружия.

— Безобразие, — восхитился я.

— Я тоже так сказал. — Он помолчал. — Хотя я, собственно, не жалуюсь. Я привык. И пулемёт хороший, вчера лейтенант из первой роты подержать просил. У них таких нет.

— Завидуют?

— Я думаю… да. — Он посмотрел на пулемёт с осторожной гордостью, как на чужую грамоту. — Но носить его неудобно, Довнар. Двенадцать килограммов. Я с ним как с виолончелью: все смотрят, а играть нельзя.

— Так у взвода теперь повозка. Повозка — транспорт взвода, взвод — ваш. Пусть личное оружие следует при взводе: смазано, накрыто и в боевой готовности. Вы же запасные подмётки на шее не носите.

— Это не по уставу.

— Показать, где в наставлении про бочку?

Он снял очки. Протёр. Надел.

— Не надо, Довнар.

Пулемёт к повозке он отнёс сам и сам уложил вдоль борта. Баранчук накрыл сеном и что-то сказал Нюре в ухо. Нюра повела ухом: приняла под охрану.

Вечером Шилов ел чужой ложкой. Коробов доел, вытер свою о голенище, достал гвоздь и стал царапать на черенке.

— Это чего ты?

— Буквы. Гэ и Ка.

— Зачем?

— Затем, что ты её у меня уже два раза брал.

— Я возвращал!

— Вот и будешь возвращать по адресу.

Атака началась в пять утра двенадцатого числа, и началась с воздуха. Сначала зудело где-то очень высоко, потом небо на западе потемнело, и по полю за проволокой, по траншее, по дороге, где пушки, легло так, что Вятка, сидевший у «максима», прикрыл кожух руками, как ребёнка. Дзот держал. Сверху сыпалось. Потом самолёты ушли, и в тишине, которая после них осталась, застучало — артиллерия, из-за леса. Полчаса. Час.

Я лежал у амбразуры и смотрел на поле. В поле рвалось, и рожь, которая осталась нескошенной, ложилась квадратами. Дым тянуло на нас.

— Коробов.

— Здесь.

— Сколько?

— Шесть сорок.

— Воды?

— Полное. — Вятка похлопал по кожуху. — Булькает.

— Ленты?

— Семь коробок, — Гринюк сидел у стены с коробкой на коленях, как со шкатулкой. — Одна в нём.

— Баранчук?

— Здесь.

— Нюра?

— В тылу. С повозкой. — Он посмотрел на потолок, где сыпалось. — Не нравится ей погода такая.

— Мне тоже. Шилов?

— Тут.

— Зыков?

Зыков лежал у входа, лицом вниз, и что-то бормотал. Я прислушался. Он читал сводку. Голосом Левитана. «От Советского информбюро». Тихо, себе в локоть.

— Зыков.

— Я.

— Потом дочитаешь. Ленту.

Артиллерия стихла в половине восьмого. И в этой тишине, ещё до того, как я что-то увидел, земля под локтями загудела. Ровно. Низко. Как под Лидой, только теперь — в нашу сторону.

Из леса вышли танки. Сначала три, потом ещё, потом я перестал считать, потому что это было не нужно — шли по всему полю, от дороги до опушки, серые, приземистые, с крестами, и между ними, отставая, бежала пехота. Полтора километра. Медленно. Как по своему двору.

— Не стрелять.

— Так они же… — Шилов высунулся.

— Сядь. Не наши, нам нечем — пусть арта отдувается. Наши — те, кто сзади.

Пушки заработали слева, у дороги. Сорокапятки — резко, звонко, как дверью. Первый танк встал сразу, задымил. Второй прошёл дальше, и его взяли ближе, у самой проволоки, и он крутнулся на одной гусенице, как на пятке, и встал. Третий дошёл до проволоки, подмял её, и по нему ударили с двух сторон. Он загорелся, и из него полезли.

Пехота за танками легла.

— Гринюк. Лента.

— Заправлена.

— Вятка. Держи.

Я взялся за ручки. Руки Довнара легли на них так, как ложатся на руль, большие пальцы нашли гашетку, и я смотрел, как мушка ушла влево, вдоль проволоки, туда, где пехота лежала, поднималась и бежала за четвёртым танком, который пёр на пролом, сделанный третьим.

Четыреста метров. Сбоку. Как по коридору.

Дал.

Кожух вздрогнул. «Максим» бил ровно, длинно, тяжело, как швейная машинка на всю мастерскую. Лента поехала в приёмник сама, и Гринюк её вёл ладонью, чтобы шла ровно. Первая очередь — по тем, кто бежал. Легли. Не все сами.

— Пар.

— Вижу.

Из шланга в банку пошло. Тонко, белым. Вятка придержал шланг.

Четвёртый танк прошёл пролом и встал, разворачивая башню. Искал. Не нас — пушки. Дал по пушкам, слева ухнуло, и одна сорокапятка замолчала. Вторая — нет. Вторая дала ему в борт, он задымил, но не остановился, а пополз дальше, к траншее, к тому месту, где я не хотел ставить пулемёт.

Пехота за ним поднялась.

Вторая очередь. Длинная. Вдоль. Восемьдесят, девяносто патронов — лента шла, и я вёл её, как шланг по грядке, справа налево, туда, где поднимались, а они ложились обратно — кто-то, чтобы уже никогда не встать.

— Лента!

Гринюк дал вторую. Вятка вставил. Щёлк. Руки сами.

— Не булькает, — доложил Вятка.

— Знаю.

— Кипит.

— Знаю. Шилов — воду.

— Где?

— Где ведро.

Ведро стояло у входа. Шилов схватил его и ушёл в ход сообщения, пригнувшись, и я не смотрел, куда.

По первому дзоту начали класть в половине девятого.

Сначала — миномёты, из-за танков, не точно, по всей траншее. Потом точнее. Я это услышал раньше, чем увидел: две мины легли слева от нас, у первого, потом одна — ближе, и я понял, что ищут.

— Меняем.

— Куда? — Коробов уже был на ногах.

— Туда, где Гмыря спрашивал «это чего».

Баранчук взял «максим» за станок — с водой, с лентой, с колёсами — и понёс. Через ход сообщения, сорок метров, согнувшись, как под мешком. Вятка бежал сзади с коробкой, с банкой, со шлангом, который тянулся от кожуха, как капельница. Гринюк — с двумя коробками, Зыков — с двумя, а Коробов — с последней и с моей трёхлинейкой.

Первый дзот накрыло, когда мы были на середине. Мина легла на накат, накат выдержал, а вторая — в бруствер перед амбразурой, и амбразуру засыпало.

— Ставь.

Баранчук поставил. Станок встал на площадку, которую Гринюк вчера выровнял по нитке, и амбразура смотрела туда же, куда первая: вдоль, только на сорок метров правее. Оттуда пехоту, залёгшую у пролома, было видно ещё лучше.

Шилов вернулся с ведром. Мокрый по пояс.

— Где?

— Лежала.

— Вода лежала?

— В воронке.

Вятка отвинтил пробку, залил. Зашипело, пошёл пар, он закрутил пробку, и кожух опять забулькал.

— Булькает.