Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел (первая книга .TXT, .FB2) 📗
Дежурства я расписал так: первым Гринюк, вторым Баранчук, третьим, с двух до четырёх, Зыков, за ним Коробов.
Я лёг у стены, на ленты, и уже проваливался, когда рядом заговорили вполголоса.
— Мишка. Давай поменяемся. Ты с двенадцати, я с двух.
— Зачем?
— Я с двух всё равно не сплю. Привычка, рейсы ночные.
— А… спорим на что?
— Без спора.
Первый раз — без спора. Я хотел это обдумать, но тело решило само.
Проснулся от мины.
Не от близкой. От того, что дзот вздрогнул и накат сказал что-то деревянным голосом. Потом ещё. Потом дальше, дальше, вдоль траншеи, — ночной беспокоящий, по площади, как по расписанию. Потом тихо.
— Кто снаружи?
— Коробов, — Вятка сел. — Поменялись они.
— Коробов!
Тихо.
Я вылез. Ход сообщения. Луна. Бруствер. У бруствера, в ячейке, где стоял дежурный, — ничего. Дальше, в трёх метрах, где мина легла на край траншеи, — он. Лежал, как сел. Спиной к стенке, голова на грудь. Часы на руке. Циферблат чёрный, стрелки видно при луне.
Три сорок.
Я его поднял. Он был не тяжёлый — рыжий, сухой. Я его отнёс в дзот, положил у стены, и Вятка накрыл шинелью, а Гринюк сел рядом.
Баранчук отвернулся к стене.
Зыков сидел у входа и смотрел на свои руки.
Шилов не спал. Смотрел на шинель.
— Я ему проиграл, — проговорил он наконец. — Шесть ещё не было. А позиция стоит.
— Стоит.
— Значит, ремень его.
— Его.
Он снял ремень. Положил на шинель, сверху, там, где пряжка была бы, если бы Коробов стоял. Шинель не пошевелилась.
В шесть утра Гмыря принёс водку.
В бачке, с черпаком, по кружке на брата, и Гмыря сам разливал и считал по головам — и досчитал до семи, потому что не знал.
— Довнар. Семь?
— Шесть, товарищ старшина.
Он посмотрел на шинель. На ремень. Посчитал заново. Разлил шесть.
Седьмую я налил сам. Из своей — половину, и Вятка — половину. Поставил кружку на бруствер, у ячейки, туда, где он дежурил. Рядом положил полпачки махорки. Водку — выдали; спор его, и этот тоже. Забрать выигрыш было некому, но проигрыш есть проигрыш.
Солнце вставало над лесом, из которого вчера выходили танки. Танки стояли на поле. Дымили ещё, чуть. Пехоты на поле не было — ни их, ни нашей. Только рожь, положенная квадратами, и проволока, и в проломе — третий танк, чёрный, с открытым люком.
— Позиция стоит, — Зыков стоял рядом. Своим голосом.
— Стоит.
— Это было моё время. С двух до четырёх.
— Это было его время. Он его сам взял.
Зыков посмотрел на кружку на бруствере. На махорку рядом.
— Он выиграл.
— Выиграл. Он всегда выигрывал, когда знал.
Вятка сел у «максима», положил руку на кожух.
— Булькает.
— Живём, — Баранчук выдохнул, не оборачиваясь.
— Это моё, — буркнул Вятка.
— Ну, живём. — Баранчук подумал. — Это я так. Про Нюру.
Глава 6
Коробова похоронили утром тринадцатого, за траншеей, где хоронил всех из батальона. Гмыря забрал документы — порядок есть порядок. Часы взял, но сначала завёл, потом убрал. Ремень остался при нём.
После двенадцатого было еще две атаки: шестнадцатого, без танков, и восемнадцатого, с двумя. Обе легли на поле, не дойдя до проволоки, и обе я почти не запомнил — работа. Между атаками была оборона, а оборона — это когда воюешь с бытом.
Сначала пришёл тот, в кепке. Я узнал его по походке — он и от танка так уходил: не торопясь. Поставил на бруствер цинк с патронами.
— Вы двенадцатого орали.
— Орал.
— Полезно орали. — Он кивнул на цинк. — У нас лишний. Мы теперь мало стреляем. Научились.
И ушёл, не дожидаясь спасибо.
Вечером я провалился на анекдоте.
— Штирлиц шёл по лесу и увидел голубые ели. Подошёл ближе — а они не только ели…
Тишина.
— Кто такой Штирлиц? — спросил Зыков.
— Разведчик.
— Наш?
— Наш. В немецком тылу.
— А чего он по лесу гуляет, если в тылу?
— … Проехали.
— Не, погоди. Ели — кого?
Гринюк посмотрел на меня с сочувствием.
Через час Зыков рассказал его же — голосом Гмыри, с усами в каждом слове. Ржали все, даже Баранчук.
— Не над тем смеётесь.
— Над тем, — Зыков был доволен. — Просто рассказчик у него был так себе.
Потом война с бытом пошла на новый фронт: повозку в тылу маскировали от авиации, а Нюра маскировку ела. Не всю — с разбором: берёзу и липу сразу, орешник — подумав, сосну не трогала. После второго облысения повозки я перестал носить ветки наугад: совал ей веточку — что берёт, откладывал Баранчуку на корм, что игнорирует — шло на маскировку.
За этим занятием меня застал Кожемяко.
— Довнар, вы чем заняты?
— Проверяю материалы.
— На лошади?
— Единственный противник, который уже дважды прорвал нашу маскировку. Надо изучать.
Он посмотрел на Нюру. Нюра посмотрела на него и взяла у меня орешник.
— Продолжайте.
А у Гринюка пропадала ложка. Не насовсем — она возвращалась, но всегда после обеда и всегда облизанная. Гринюк терпел, потом взял гвоздь и выцарапал на черенке, во всю длину: «ГМЫРЯ».
Расчёт зауважал. Такую не возьмёт даже Шилов: чужое имя — отбрешешься, имя старшины — это уже нарушение субординации.
Система работала три дня. На четвёртый ложку увидел сам Гмыря. Прочитал. Убрал в карман.
— Это моя, — не поверил Гринюк.
— А написано чья?
Гринюк открыл рот. Закрыл. Крыть было нечем.
Шилов сидел рядом и первый раз в жизни наблюдал за пропажей чужого имущества с совершенно чистой совестью.
Коробовскую, с двумя буквами, он не прятал. Носил в сапоге, черенком наружу, и ел только ей.
Ленты кончились двадцатого — утром Гмыря выдал две коробки и сказал, что это последние, и что дальше «набивать будете сами, из россыпи, если найдёте россыпь». Россыпь была: цинк от ополченца и ещё два, которые принёс Шилов. Обмена я не видел и видеть не хотел.
Гринюк набивал ленту с утра до обеда. Двести пятьдесят гнёзд, каждый патрон — пальцами, до щелчка, и к обеду пальцы у него были в крови, и он на них смотрел, как на чужой инструмент.
— Ну и чего теперь?
— Теперь — вторая, — я подсел. — Давай пополам.
Мы набивали вдвоём. Зыков сидел рядом и читал вслух листовку, которую утром сбросили с самолёта, — голосом Гмыри, потому что своим это читать было нельзя. В листовке было про то, что Могилёв окружён, что сопротивление бесполезно, и что пропуск предъявлять любому немецкому солдату.
— Складывай, — Шилов забрал листовку. — Бумага.
— На что?
— На курево. Гладкая.
Он ушёл с ней куда-то и вернулся через час без листовки, но с мешочком сахара. Кускового.
— У кого лежал?
Он оценил постановку вопроса.
— У санитаров. В обозе. У них мешок. Я — горсть. Они не заметят.
— Заметят.
— Ну, заметят. Что они — пойдут на пулемётную роту жаловаться?
— Пойдут. К комиссару. А комиссар — ко мне.
Он подумал.
— Так ты им скажи, что это ты.
— Что — я?
— Ну — взял. Ты же ефрейтор.
— Нихера ты придумал!
Гринюк, не поднимая головы от ленты, хмыкнул. Первый раз за неделю.
Комиссар позвал в тот же вечер, и я шёл к нему, как школьник к директору.
Блиндаж был тот же — дверь на ящиках, две лавки, лампа. Чайник стоял на столе, и в кружке была не морковь. Пахло веткой. Вишнёвой.
— Садись. Пей.
Я сел. Отпил. Горько, кисло, горячо.
— Вишня?
— Ветки. Морковь кончилась. — Он подвинул бумагу. — Пиши.
— Что?
— Ведомость. Пулемётная рота. Сколько исправных, сколько лент, сколько людей. По расчётам. Зайцев напишет то же самое, но Зайцев напишет так, как хочет, чтобы было. Ты напиши, как есть.
Я взял карандаш. Написал. Шесть «максимов» было, четыре осталось, один без замка, один без щита, щит — не потеря. Расчётов — три из шести. Лент — четырнадцать на четыре пулемёта, из них девять набиты сами, из винтовочных цинков. Людей — по фамилиям.
