Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел (первая книга .TXT, .FB2) 📗
— Гринюк. Лента.
Третья.
Подбитые немецкие танки я перестал считать после десятого. Горели не все, у части порвались гусеницы, временно превратив машину в стационарный ДОТ. Пехота залегла по всему полю, от леса до проволоки, и лежала не поднимая голов, потому что вставать ей было некуда — впереди проволока, впереди пушки, и сбоку мы.
В одиннадцать по наши души пришел танк. Он вышел из-за горящего третьего, свернул вдоль проволоки и попёр вдоль траншеи, как по улице, — и башня смотрела прямо в амбразуру. Я это видел. Видел, как ствол делает поправку.
— Все вниз!
Легли. Он дал. Не в амбразуру — выше, в накат, и накат ухнул, сверху посыпалось, стало темно от пыли. Второй — в бруствер. Третий…
Третьего не было. Снаружи что-то хлопнуло — не выстрел, глуше, — потом ещё раз, и загорелось. Я выглянул. Танк стоял в двадцати метрах, по нему текло горящее, и из люка сверху вылезал немец — его сняли справа, из траншеи, одиночным.
За танком, в траншее, стоял человек в кепке, примеряясь к танку второй бутылкой. Ополченец. Он смотрел на танк и не уходил.
— Уйди! — заорал я. — Уйди оттуда!
Он посмотрел на меня. Бросил бутылку. Ушёл.
— Гринюк.
— Четвёртая. Заправлена.
— Вятка.
— Булькает.
«Максим» застрочил снова.
Кожемяко пришёл в час. Пригнувшись, по ходу сообщения, без костыля, с MG-34 на плече и с лихо наброшенной на плечо лентой.
— С повозки снял, — доложил он, хотя никто не спрашивал. — Сам.
— А кто-то говорил: двенадцать килограммов, неудобно.
— Сегодня удобно. — Он сел у стены, уложил пулемёт на колени и поправил очки. — К делу. Второй расчёт — выбит. Наводчик и второй. Пулемёт цел. Я его перенёс ко второму взводу, там есть кому.
— Есть.
— Третий — работает. Плохо. Но работает.
— Есть.
Он снял очки. Протёр. Треснувшая линза была в пыли, целая тоже.
— А из этого, — он поднял MG-34, — я стрелял. С траншеи, в лоб. Пехота у пролома. Одна коробка ушла.
— Попали?
— Не знаю. Они легли.
— Значит, попали. Товарищ лейтенант, вы теперь пулемётчик.
— Я командир взвода.
— Одно другому не мешает.
Мне там не мешало.
Он посмотрел на меня поверх очков, как тогда, с бочки.
— У вас руки трясутся, Довнар.
— А не должны?
Он не ответил.
В три часа кончилась вода.
Не в кожухе — везде. Ведро было пустое, воронка, из которой Шилов черпал, обмелела, а ходить дальше было некуда: между нами и тылом мины ложились так, что Баранчук, который побежал к Нюре за флягами, вернулся без фляг и с бревном — ход сообщения перегородило накатом от чужого дзота, и он его вынес, чтобы пройти.
— Кипит.
— Знаю.
— Федь. Пар кончится — она встанет.
— Знаю, Вятка.
Пехота у пролома шевелилась. За ней, из леса, шли новые танки — не много, три, — и пехота под них собиралась.
— Зыков.
— Я.
— Что у нас пьют?
Он посмотрел на меня. На Вятку. На кожух.
— Чай?
— Какой тут нахер чай, если даже командиры морковку глушат?
Жаль, что бой — тут еще шутить и шутить.
— Короче — все ссым в ведро, быстро! — скомандовал я.
Коробов заржал. Первый. Потом Шилов. Баранчук покраснел до ушей, но полез. Гринюк молча встал в угол.
— Довнар, — Кожемяко смотрел на это так, как учитель смотрит на что-то, чего в учебнике нет. — Это…
— Это по наставлению, товарищ лейтенант. Если нет воды — заливать любую жидкость, кроме горючей. Человек горючего не испускает.
Он посмотрел на ведро. На меня. Встал.
Залили. Ведро было на треть, но кожух был уже почти пустой, и на треть хватило. Вятка закрутил пробку, и оно забулькало, и запахло так, что Шилов отвернулся.
— Булькает, — Вятка вытер руки о штаны.
— Гринюк.
— Шестая.
Дал.
Пехота у пролома, которая собиралась под танки, разобралась обратно. Танки прошли ещё сто метров, по ним ударили сорокапятки, которые к этому времени перекатили ближе к нам, и два встали, а третий развернулся и пошёл обратно к лесу.
В шесть вечера стало ясно — атаку мы отбили. Пехота у пролома ещё лежала, мы стреляли по ней, она — по нам, и даже минометы время от времени роняли на нас железо, но лениво, как Коробов спорит, когда ему всё равно. Потом лес перестал выпускать танки. Потом пехота поползла назад. К восьми на поле шевелились только редкие уцелевшие стебли.
Я отпустил ручки.
— Гринюк.
— Одна осталась.
— Вятка.
— Булькает. Воняет, но булькает.
— Коробов.
— Восемь ноль пять.
— Все?
— Все, — зеленый Баранчук оглядел дзот. — Нюра там.
— Сходишь. Потом.
Ночью пришли двое с блокнотами.
С той стороны, из тыла, по ходу сообщения, с фонариком, который сразу же потушили, когда Гринюк на них шикнул. Один — в фуражке, с усами. Другой — с фотоаппаратом на шее, в очках. Корреспонденты. Из дивизии.
— Кто командир?
— Лейтенант Кожемяко. — Кожемяко поднялся. — Взвод.
— Расчёт, который на фланге?
— Первый. Ефрейтор Довнар.
Тот, что с блокнотом, посмотрел на меня.
— Сколько уничтожено?
— Пехоты — не считал. Лент — семь.
— Как это?
— Одна коробка — двести пятьдесят патронов. Семь коробок — тысяча семьсот пятьдесят. Какие-то попали, какие-то нет.
Он записал. Второй, с фотоаппаратом, поднял его.
— Расчёт — к пулемёту. Быстро, пока темно не совсем.
— Товарищ корреспондент, у меня лицо ефрейтора. Его в газету нельзя, дети испугаются. Вот, — я показал на Баранчука, — Семён. Он у нас красивый. И Нюра у него, если сходить.
— Какая Нюра?
— Лошадь. Она нам воду возила. Пока могла.
Фотограф посмотрел на Баранчука. Баранчук встал, отряхнулся, встал к «максиму», взялся за ручки, как за плуг, и лицо у него стало торжественное. Щёлкнуло. Ещё раз.
— Ещё пулемётчика.
— Вон пулемётчик, — Коробов показал на Зыкова. — Он вам сейчас всё покажет.
Зыков встал. Взялся за ручки. Голосом Кожемяко, точно, до треснувшей линзы:
— «Я командир взвода».
Кожемяко посмотрел на него.
Корреспондент с блокнотом посмотрел на Кожемяко.
— Это он, — Кожемяко пожал плечами. — Так и запишите.
Вечером старшина Гмыря принёс еду и новость. Еда была — каша, пшёнка, с тушёнкой, в термосе, тёплая ещё. Новость была — держим. Полк держит, дивизия держит, Могилёв держит, а немцы обошли город с двух сторон и уже за Днепром, и это, по словам Гмыри, «пока не наше дело».
— А чьё?
— Штаба. — Он поставил термос. — Ложки есть?
— Есть, — Шилов уже держал ложку. На черенке — две буквы.
Коробов посмотрел на буквы и молча забрал. Шилов достал вторую. Откуда — никто не спросил.
Ели молча. Зыков читал сводку голосом Левитана — свежую, которую Гмыря принёс с собой на бумажке. В сводке было про упорные бои на Западном направлении. Про Могилёв в ней не было, но я был не против — военная цензура, понимать надо.
— Коробов.
— Чего?
— Спорим?
Он посмотрел на часы.
— На что?
— На то, что нас до утра не выбьют.
— Не спорю. — Он опять посмотрел на часы. — До утра — это когда?
— До шести.
— До шести не выбьют. — Он подумал. — Это я и без спора знаю. Ты спорь на то, чего не знаешь.
— Тогда — выдадут водку?
— Выдадут. Завтра. — Он оглядел дзот. — После такого — выдадут.
— Спорю, что нет.
— Полпачки?
— Полпачки.
Он протянул руку. Я пожал. Шилов смотрел на нас, как на кино.
— А я? — он вытянул шею.
Коробов повернулся. Посмотрел на него. Потом — на ремень, офицерский, с двумя пряжками. Он на этот ремень смотрел с первого дня.
— С тобой — на «до шести». Позиция устоит — ремень мой.
— Ты ж сказал, что знаешь.
— Я знаю. Ты — нет. Спор — это когда один знает, а второй всё равно спорит.
Шилов сглотнул, посмотрел на ремень и протянул руку.
— До шести, — Коробов пожал и посмотрел на часы, как будто там уже было шесть.
