Небесный этюд. Дилогия (СИ) - Лунич Слава (книги без сокращений .TXT, .FB2) 📗
‐ Понял.
‐ Списки твои, – он повторил это и посмотрел прямо в глаза.
Потом добавил, уже сворачивая разговор, что по штату на эскадрилье капитан, как у Голубя и было, а у меня старший лейтенант с апреля и полгода выслуги выйдут только к октябрю.
В тот же вечер я отчитался по своим двум фамилиям. Матери Дегтярёва письмо ушло в срок, ответа пока не было. А матери Ткачука я в тот вечер, наконец, написал то, что не хотел сначала: писавший ей раньше был наш политработник Гуреев Илья Тимофеевич, погиб первого ноября на аэродроме. Три строчки, а сидел я над ними час. Ковригин вписал дату в графу и ничего не сказал по существу, только спросил, точно ли я поставил отчество.
Двадцать пятого нас перебросили вперёд на сто двадцать километров на выгон у шоссе за сожжённым местечком: лететь двадцать минут, наземным двое суток.
С наземным эшелоном внезапно приехала корова. Как она к ним попала, Спиридоныч объяснял трижды и каждый раз с новыми детялями. По последней версии она вышла на дорогу сама с обрывком верёвки на рогах и пошла за телегой, и он её не звал. Ковригин, услышав про это, потребовал бумагу: откуда взята, у кого, есть ли хозяин. Бумаги, естественно, не было. Тогда он завёл строку в ведомости и отправил запрос в сельсовет. Он там и правда был – председатель, стол и половина хаты. Через неделю оттуда пришёл ответ, что скот по округе не учтён, заниматься этим пока его некому, а если хозяйка объявится, они сообщат. Ковригин подшил ответ к своей строке и остался доволен.
‐ Пиши: корова, одна, – диктовал он Спиридонычу и заглядывал через плечо. – Партизанка это что?
‐ Кличка.
‐ Клички в ведомость не пишут. Зачеркни.
Доила её Клава, потому что больше никто не умел, молока выходило литра четыре. На полк это было ничто, и Спиридоныч сливал молоко в бидон и держал для санчасти, а что оставалось, отдавал по кружке тем, кого фельдшер назовёт.
Двадцать шестого вечером было тихо. Вылетов дали два, оба пустых, и после ужина человек десять сидели на брёвнах у крайнего капонира, и народ разговорился, что делать после войны.
Начал, кажется, Гаврилов со своей пасекой, которую он держит уже третий месяц исключительно в разговорах. Артём слушал его с таким лицом, будто хотел поправить, но не стал. Кузьмин слушал, ковыряя щепкой в трубке, и заговорил, когда все уже забыли, что он тут сидит.
‐ Комнату дадут, – он это выговорил не сразу. – Обещали ещё в сороковом. Ленке ремень куплю, раз просила. Только она с сорок первого не растёт у меня в голове, ей там как было восемь, так и есть.
Косых сообщил, что вернётся в свой техникум, доучится год и пойдёт на завод.
‐ На завод, – повторил он веско, как будто кто‑то собирался его отговаривать.
Ремизов сказал, что не думал. Мезенцев начал спорить с Гавриловым насчёт того, сколько стоит рамочный улей. Пётр щёлкнул костяшками и объявил, что у него всё расписано: пятистенок на Придаче, крыльцо на юг, груша за домом. Маша ему отписала весной, что рисунок повесила над койкой в общежитии, и с тех пор он про этот дом говорил так, будто он уже стоит.
‐ А ты, командир? – спросил Гаврилов.
Я в тот момент как раз прикидывал, что осталось меньше года. Прикинул, что где‑то тут скоро будет Варшава, и с ней что‑то очень плохое, восстание какое‑то, не помню точно.
‐ Я, наверное, поеду посмотреть, – я поймал себя на середине фразы и договорил уже про другое. – Города посмотрю. Я до войны нигде толком не был.
Косых на это заметил, что смотреть будет не на что, и сам себе возразил, что ведь отстроят. Артём молчал весь вечер, а когда стали расходиться, придержал меня за рукав. Достал из‑под гимнастёрки, из того самого кармашка, который пришил зимой, брошку. С зимы он её отполировал так, что падающий свет словно задерживался в ней, и она светилась.
‐ Настя её зовут, – он повертел кружок в пальцах. – Через дом от нас. Я ей ещё в сорок втором сказал, что вернусь.
‐ Так отправил бы. Столько времени возишься с ней, лучше уже и не сделать.
‐ Не отправлю. – Он убрал её обратно и застегнул карман. – Мешок мой помнишь? Который Ковригин на обменном откопал. Он там с октября лежал, а нашёлся зимой. Сам отдам.
Он поднялся с бревна, отряхнул колени и пошёл спать. Двадцать седьмого был Брест. Немцы там сидели крепко, город был для них важен. Пока шоссе на запад ещё держалось, по нему шли колонны: тягачи с орудиями, грузовики, обозы вперемешку с пешими. К вечеру шоссе перерезали, и дальше они полезли через лес и пойму, бросая всё, что не пройдёт по болоту. Мы восьмёрками висели над северной окраиной сменами по сорок минут. Истребителей в те дни почти не было, зато работала зенитка. Двадцатимиллиметровые доставали тысяч до двух, тридцатисемимиллиметровые повыше, и мы ходили выше трех, вниз не совались.
Крепость я увидел на втором заходе. Она лежала слева под крылом в развилке двух рек, красная, битая, с проваленными крышами и чёрными пятнами. Я сделал над ней круг шире, чем надо было по задаче, и ушёл в свой квадрат.
В тот день из третьей эскадрильи не вернулся один. Зенитка достала его на нижнем ярусе, он потянулся на восток. Над лесом от машины повалил чёрный дым. Парашюта не видели, но лес там был наш. Батя до вечера сидел у телефона. Из дивизии ничего не сообщили.
Двадцать восьмого к вечеру мы узнали, что Брест взяли. Приказ Ковригин читал уже в темноте у кухни. Местные подошли послушать: четыре бабы и старик, которые ходили к нам с молоком и картошкой. В самом приказе было сказано и про час, и про залпы: в двадцать три ноль‑ноль, двадцать залпов из двухсот двадцати четырёх орудий. В двадцать три ноль‑ноль у нас на стоянках работали при синих лампах, оружейники набивали ленты на утро, а Заболотный ходил и торопил, потому что подъём был в три.
Тридцатого мы первый раз пошли работать за Буг. Задача была простая: сопроводить группу штурмовиков и вернуться. Немецкой авиации над районом не было третий день, и весь вылет свёлся к тому, что мы полчаса ходили над «илами», пока те работали по хуторам.
Реку я узнал сразу, потому что ждал её с самого взлёта. Она шла с юга на север, широкая, мутная, с песчаными косами. На нашем берегу стояли понтоны и очередь машин. По дороге к переправе шли на запад наши, а по обочине навстречу им на восток тянулись люди с узлами и тележками, их было столько, что обочина выглядела как вторая дорога, только двигалась медленнее.
Дальше начиналась заграница, и я всю дорогу ждал, что она будет чем‑то явно отличаться. Но нет. Те же хутора поодиночке, длинные узкие полосы поперёк дороги, лес с вырубками. Три сожжённых деревни на пятнадцать километров как у нас за спиной. Черепицы, правда, попадалось больше, и она чаще была целая, да у развилок стояли распятия под навесами. Костёл с острой башней я увидел один, и он тоже стоял целый.
Государственная граница с полутора тысяч была рекой и ничем больше. Я прошёл над ней три раза, пока ходил над «илами», и на третий перестал разглядывать.
‐ Кама, я первый. Закончили, идём домой.
Разговор на земле в тот вечер вышел совсем не такой, как четыре дня назад на брёвнах. Мезенцев притащил карту, и на ней считали, сколько от Бреста до Варшавы и от Варшавы дальше. Выходило немного.
‐ До Берлина, если по прямой, – Мезенцев вёл пальцем и морщился, – шестьсот с чем‑то.
‐ По прямой. – Кузьмин ставил чайник на кирпичи и на карту не смотрел. – По прямой и от Барвенкова было недалеко. Ты по дорогам считай. И на каждой речке прибавляй.
Батя, проходивший мимо, остановился, посмотрел на карту через плечо Мезенцева и уточнил, всё ли у него заправлено и снаряжено на утро. Мезенцев ответил, что всё. Батя пошёл дальше, а карту тут же свернули.
Первого августа пришёл ответ на ту третью бумагу, после которой Ковригин развёл руками ещё в начале июля.
Голубев Андрей Степанович, капитан, поступил четырнадцатого, состояние тяжёлое, оперирован повторно, госпиталь номер такой‑то, город такой‑то. Дата на бумаге стояла двадцать четвёртое июля. Значит, на тот день он был жив.
