Небесный этюд. Дилогия (СИ) - Лунич Слава (книги без сокращений .TXT, .FB2) 📗
Второго принесли письмо. Конверт чужой, почерк тоже. Половина письма ушла на извинения за чужой почерк: правая рука пока не держит карандаш, надиктовывает соседу, а тот пишет как умеет. Про себя он написал скупо. Ногу не стали отнимать, через месяц обещают костыли, кормят прилично, заняться нечем. Зато про полк спрашивал подробно: кто взял эскадрилью, летает ли Мезенцев ведущим и с кем поставили Ремизова, потому что новичка одного бросать нельзя. Внизу стояла уже его слегка покосившаяся подпись.
Я перечитал это три раза, потом отдал Артёму, а тот понёс к капонирам. Отвечал я в тот же вечер и провозился до темноты. Написал, что эскадрилью взял я, а два его сокращения в ведомостях так и не разгадал, и пусть объяснит, пока лежит. Что Мезенцев ведёт пару и справляется. Про Ремизова расписал отдельно: с кем летает, как сдал схему боя и как двадцать первого числа над мостом успел крикнуть раньше, чем я увидел сам. Земля за рекой лежит полосами, крыши на ней красные; названий я не ставил, всё равно бы вымарали. Тридцать первую взял над тем же мостом с одной пушкой. О том, что было сразу после того, как его увезли, писать не стал. Он должен знать, что у нас все хорошо, и только.
Глава 26
За Буг нас перевезли в первых числах августа, на жнивьё у хутора с обгоревшей крышей. Лететь двадцать минут, наземным трое суток, потому что через переправу очередь стояла круглые сутки.
Небо на этом берегу оказалось другим. Весь июль мы ходили в пустоте и привыкли к ней настолько, что молодые перестали крутить головой. А тут немец подтянул к переднему краю всё, что у него было, и уже на третий день над передком стояла такая карусель, какой я не видел с Курска. Передок к середине августа ушёл от Бреста километров на сто пятьдесят к северо‑западу и упирался в реки, которых там было много и все поперёк дороги.
Батя объяснил это у полуторки, сидя на подножке.
‐ Отучайтесь ходить как на прогулке. У них тут аэродромы под боком, подлётное время десять минут. Значит, они будут меняться чаще нас и приходить свежими.
‐ А нас сколько будут поднимать? – Мезенцев подался вперёд. – Эскадрильей, как раньше, или больше?
‐ Больше. Полковой группой, ярусами. Пойдёт та, что готова, а не та, чья очередь.
Ярусами мы до этого работали редко и вразнобой. Делить их Батя нас посадил втроём тут же на карте, разложенной по капоту.
Опарин, комэск второй, капитан и старше меня на четыре года, сразу забрал себе средний, потому что у него шли две пары, ходившие вместе с зимы. Юдин из третьей молча взял верхний, и я понял почему: у него в эскадрилье после июля летали в основном майские и августовские, наверху спокойнее.
‐ Значит, мне низ. – кивнул я.
‐ Тебе низ, – Опарин провёл ногтем по излучине. – Ты над самой водой висишь, тебя оттуда и будут выкуривать. Только я тебя сверху не всегда разгляжу. Начнётся – зови, а не жди, пока я сам увижу.
Спорить было не о чем. Нижний ярус достаётся тому, у кого пары старше.
Это просто на бумаге и очень неудобно в воздухе. Внизу тебя сносит к цели, вертишься над пятачком, а всё, что происходит выше, слышишь только по эфиру, и он забит так, что своего позывного не разобрать.
Двенадцатого августа они пришли двумя группами с интервалом минут в шесть. Первая была ложная: четвёрка «фоккеров» полезла прямо на средний ярус, задрала его вверх и потащила на себя. Кузьмин на них не бросился и своих не пустил. А молодой из третьей рванул и через сорок секунд оказался один на трёх тысячах. Нижний ярус я держал двумя парами: мы с Артёмом и Мезенцев с Нечаевым. Нечаев за три месяца сказал в эфире слов десять, зато ни разу не отстал. Вторая группа шла на нас снизу вдоль реки. Восьмёрка с бомбами.
‐ Кама, я первый. Ниже нас по реке восемь. Иду вниз. Верхним – работать по прикрытию.
Пространство словно сжалось, а время ускорилось. Я поймал ведущего второй пары на подходе, когда он приподнялся перед сбросом, и достал его короткой с полутора сотен: у него отвалилась половина крыла, и он ушёл в воду, не переворачиваясь, плашмя. Бомбы остальных легли в реку метрах в сорока от понтонов, и те от волн заходили ходуном, но остались невредимы.
Потом мы час не могли разойтись. Они лезли парами, мы прижимали их к воде, где им негде было развернуться, и оттуда они уходили на запад. Один зашёл мне сзади, но Артём успел предупредить.
Молодой из третьей не вернулся. Его сняли ещё на первой группе, там, где он остался один. Юдин пришёл ко мне вечером, спросил, не заметил ли кто парашюта, узнал, что нет, и со вздохом ушел. В третьей того парня знали шесть дней.
Домой я привёл всех своих. Тридцать вторую подтвердили в тот же час с переправы: он лёг в воду у всех на глазах. Кондрат вывел её вечером и померил пальцами до киля.
‐ На две ещё есть. Потом на киль пойдём.
С середины августа пошло пополнение, и вот тут началось то, к чему я оказался не готов. Машины стали приходить быстрее людей. За две недели перегонщики пригнали одиннадцать штук, и Заболотный впервые на моей памяти считал вслух с недовольным лицом, цифры у него сошлись неправильно: наличных стало больше, чем тех, кого на них можно посадить.
‐ Тридцать четыре машины. Лётчиков тридцать один. Из них с боевым опытом восемнадцать. Понял, что получается?
‐ Понял.
‐ А раз понял, скажи это своим командирам звеньев. Своими словами.
Батя обходил новичков не спеша и каждому задавал два вопроса подряд: сколько налетали и летал ли на Ла‑5. Один назвал сорок часов, другой тридцать восемь, третий сказал «около сорока», и напротив этого Батя постоял дольше, чем перед остальными. На Ла‑5 из четверых летали двое.
Один из четверых, невысокий и очень серьёзный, на третий день пришёл и попросился в ведомые ко мне.
‐ Ко мне нельзя. – отрезал я.
‐ Почему? – он вскинул голову, и даже походило на вызов, но в его взгляде читалась искренняя просьба.
‐ Потому что у меня ведомый есть, и он лучше тебя. Пойдёшь к Косых, Бурцев.
‐ К Косых, – повторил за мной кто‑то сзади, и я обернулся, но Косых стоял с таким лицом, будто это не он.
Мне досталось четверо. Дорохова и Ярцева я отдал во второе звено, где после мая недобор, Бурцев ушел к Косых, как я и говорил, а Федотова оставил при себе на земле, потому что он сел с третьего захода и до конца недели летать ему было незачем.
‐ Три вещи. От ведущего не отрываться, что бы вы там ни увидели. За уходящим не гнаться. Увидел что‑нибудь – скажи вслух, даже если ошибся.
Дорохов спросил, можно ли стрелять, если сам заметит цель.
‐ Нельзя. Скажешь мне, и я решу.
Потом я услышал собственный голос со стороны и понял, что говорю Батиными словами и с его паузами. В сорок втором меня от этого передёргивало.
Со вторым звеном вышло хуже. Командира там нет с апреля, с тех пор как Голубь ушёл на эскадрилью, и всё это время его водил Кузьмин, не будучи назначен. Я предложил его Бате.
‐ Я его спрашивал. В январе спрашивал и в мае.
‐ И что?
‐ И то. – Батя послюнил карандаш и вычеркнул что‑то у себя. – Он тебе пару поведёт хоть завтра. А списки писать не пойдёт. Один раз написал и больше не хочет.
Уговаривать я его не стал, потому что понимал, о чём он. И звено осталось как было: без командира при живом человеке, который его водит.
Приборы у новых машин были не те, к которым четверо новичков привыкли в школе. Летали они на яках, а там мотор другой, следить надо за температурой воды и масла. Тут температура головок. В первую неделю каждый из них искал на доске привычные показатели.
Важно было и другое. Цифры и деления есть на приборах, и красная черта на пределе стоит с завода. Только чтобы этим пользоваться, надо считать все, сравнить с тем, что помнишь, а это лишний взгляд и полсекунды. Я ещё в сорок втором стал ставить себе вторую метку белилами не там, где предел, а где стрелка стоит на моей машине в нормальном режиме. Мотор у каждой свой, и место у стрелки своё.
