Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел (первая книга .TXT, .FB2) 📗
Гринюк отдал. Баранчук взял тело за ремень, взвесил, повесил на плечо, как будто оно ничего не весило, и встал.
— Идём?
— Идём. Где Шилов?
Тишина.
— Шилов!
Не ответил.
— Зыков, ты его видел?
— На берегу. На том. Перед бродом. Он стоял с санитарами, помогал.
— А потом?
— Потом — мина. Я в воду. Не видел.
Я посмотрел на реку, которой не было видно. На обрыв. На тех, кто лез, и лез, и лез, — их было много, мокрых, без всего, и они шли мимо нас на восток, в лес, не останавливаясь.
— Ждём? — Вятка сел на коробку.
— Не ждём. Идём. Он найдёт. Он всегда находит.
Лес был сосновый, сухой, с нормальной, благодаря луне, видимостью. Мы шли как попало — группами, парами, по одному. Гурьев шёл впереди, и за ним — человек сорок. Он останавливался, ждал, считал, шёл дальше. Не ругался.
Утром вышли на дорогу.
Лесная, песчаная, с колеёй. Через неё — указатель, покосившийся, деревянный, с двумя стрелками. На одной — «Чаусы». На другой — «Бобруйск».
Я остановился.
Стрелка на Бобруйск показывала на юго-запад. Туда, откуда мы шли. Туда, где сейчас были они.
Заболотье — от Бобруйска двадцать. От этого указателя — сто.
— Довнар. — Гурьев стоял рядом, смотрел на указатель, потом на меня. — Что?
— Ничего, товарищ комиссар. Читаю.
— Читай на ходу.
Пошли на Чаусы.
Мимо шли те, кто вышел. Не наши — чужие, из других полков, из других дивизий, из ниоткуда. Я спрашивал.
— Мелкого не видели? Пацан, восемнадцать, в гимнастёрке не по росту. Наглый. Шилов.
— Не видели.
Дальше.
— Пацан. Мелкий. Смоленский. Из сапога ложка торчит.
— Не видели.
Дальше.
Вятка шёл рядом и сопел. Не смеялся — просто шёл.
— Он найдёт, — он проговорил это в землю, не мне. — Он всегда находит.
— Находит.
Остановились в полдень, в овраге, где был ручей. Гурьев сел на корень, достал карту, посмотрел на неё при свете, первый раз с ночи. Достал карандаш.
— Довнар.
— Я.
— Пиши.
— На чём?
Он вырвал из планшета лист. Чистый. Последний.
— Кто вышел. По батальону. Пулемётная рота — отдельно.
Я сел. Написал. «Гурьев. Кожемяко». Пулемётная рота: «Довнар. Прокудин. Зыков. Баранчук. Гринюк». Остановился.
— Шилов?
— Не вышел.
— Так и пиши.
Я написал: «Шилов».
Карандаш стоял. Гурьев смотрел.
— Пиши: «не установлено».
— Товарищ комиссар…
— Не установлено. Мы не видели. Никто не видел. Пиши.
Я написал. «Не установлено».
Он взял лист. Прочитал. Сложил. Убрал в планшет, к карте.
— Полчаса. Потом — Чаусы. Кто заснёт — будить. Баранчук, «максим» — в тень, он тебе не мешок.
Баранчук снял «максим» с плеча, положил в тень, под куст. Сел рядом. Смотрел на него.
— Ему бы станок, — проговорил он.
— Будет, — Гринюк лёг на спину. — Ну и чего теперь? Будет.
Глава 7
От Чаусов до Ельни мы шли месяц, и устроен этот месяц был просто: днём идёшь, ночью копаешь, утром сдаёшь выкопанное кому-то другому и идёшь дальше.
На одной из ночёвок я нашёл идеальное место для сна: пустая повозка, солома, тишина. Залез под солому и впервые за неделю выспался бы, но проснулся от тряски. Повозка ехала. Я высунулся. Ездовой дёрнулся так, что чуть не слетел с облучка.
— Ты откуда взялся⁈
— Спал.
Ездовой быстро оценил приобретение:
— Хорошо. Как раз грузить некому было.
Грузили картошку. Обратно я шёл пешком: моё спальное место было занято ею же. Стратегический сон обернулся нарядом.
Под конец августа батальон переформировали, и по этому случаю случилась баня — изба у речки, пар из бочки, очередь на два часа. Кожемяко зашёл с нами, снял очки, положил на окно — и в полутьме перестал различать личный состав. Командовать начал бытовым способом:
— Курчавый, подвинь таз. Большой, подай воды.
Двое больших подали воду одновременно, и Баранчук с Вяткой посмотрели друг на друга сквозь пар с взаимным недоверием.
Я воспользовался моментом и второй раз подставил спину.
— Товарищ лейтенант, мне ещё не тёрли.
— Довнар, вас я и без очков узнаю.
Батальон собрали сводный — так и звали, «сводный», без номера. Остатки нашего полка, остатки чужого, рота вчера с эшелона и ополченцы, которые вышли из Могилёва вместе с нами и решили, что раз уж вышли, то и дальше пойдут. Комбатом поставили капитана из штаба дивизии. Гурьев остался комиссаром. Кожемяко получил пулемётный взвод — два «максима»: наш и ещё один, с чужим расчётом.
Станок нам достался за танковый пулемёт. Артиллеристы стояли в берёзах за деревней Ушаково, и у них была повозка со штабным барахлом. На повозке, среди ящиков, лежал станок Соколова. С колёсами, без щита. Их старшина сидел на нём, как на табуретке, и курил.
— Откуда?
— Лежал. — Он затянулся. — Приблудный. Пулемёт к нему не приблудился.
Говорит как Шилов. Хорошая примета.
— У меня наоборот. Пулемёт есть, станок в воронке под Могилёвом.
— Могилёвские?
— Оттуда.
Он посмотрел на меня внимательней. На Баранчука, который стоял сзади с «максимом» на плече. На ДТ у меня в руках.
— А это что за птица?
— Танковый. Диск шестьдесят три. Четыре диска. Сошки самодельные, но стоят.
— На что мне танковый?
— На повозку. Стоит в кузове — и сам себе зенитка. Стоит в окопе — ручной пулемёт. Вам к нему ничего не надо: у вас винтовочный патрон, у него тоже.
Старшина затянулся ещё раз. Встал со станка.
— Диски все?
— Все четыре. Проверенные.
— А сошки?
— Сошки Кулибин наш делал. Вятка, покажи.
Вятка подошёл, поставил ДТ на проволочные сошки. Пулемёт встал. Старшина присел, посмотрел, потрогал пальцем. Проволока не шелохнулась.
— Телеграфная?
— Телеграфная, — подтвердил Вятка с гордостью.
— Забирайте станок.
Баранчук снял «максим» с плеча. Поставил тело на станок. Руки нашли пазы сами, тело село с щелчком, и получился пулемёт. Первый раз с Днепра.
Гринюк подошёл, посмотрел, погладил колесо.
— Ну и вот, — выдохнул он. — Говорил — будет.
Второй раз я увидел капитана утром, перед атакой. Я сидел у станка и выбирал из ленты трассеры.
Работа была простая. Лента лежит на коленях, каждый пятый патрон — с зелёным лаком на пуле. Его вынимаешь, откладываешь, на его место вставляешь обычный из цинка. Гринюк подавал обычные. Вятка складывал трассеры в пилотку.
Капитан остановился над нами. Он был в новой фуражке, с планшетом, и из планшета торчал уголок книжки в серой обложке.
— Что делаете?
— Ленту готовим, товарищ капитан.
— Это трассирующие?
— Так точно.
— Зачем вынимаете?
— Чтобы не стрелять трассирующими.
Он посмотрел на пилотку. Пилотка была уже полная.
— Ефрейтор. Трассирующие патроны предназначены для корректирования огня. Это в наставлении.
— Так точно. Корректирует. Немцу. Он по трассе видит, где я лежу, и корректирует. Свой миномёт. Прямо на меня.
Капитан открыл планшет, достал книжку, полистал.
— В наставлении такого нет.
— Разрешите предположить, что немцы наши наставления не читают, товарищ капитан.
Он закрыл книжку. Подошёл старшина — новый, из пополнения, с лицом, на котором было написано, что он вчера ещё был кладовщиком. Встал рядом, поглядел на пилотку.
— Это что?
— Патроны, товарищ старшина.
— Куда?
— На склад. Вам.
— Я их не выдавал.
— Вы их и не выдавали. Их выдали в ленте. Я из ленты вынул — значит, они теперь сверх нормы. Значит, ваши.
Старшина посмотрел на капитана. Капитан — на старшину.
— Без бумаги не приму, — старшина сложил руки.
— Будет бумага. — Я достал из-за пазухи лист, который вчера выпросил у санитаров. — Пишу: «Акт. Изъято из ленты пятьдесят патронов трассирующих ввиду демаскирующего действия. Сдано на склад роты». Число. Подпись ефрейтора. Подпись старшины. Утверждаю — комбат.
