Небесный этюд. Дилогия (СИ) - Лунич Слава (книги без сокращений .TXT, .FB2) 📗
Письмо я переписал утром, начисто, потому что старое годилось теперь только на растопку.
Написал коротко: что Маша жива, что она в эвакогоспитале, что я вижу её каждую ночь и что бумагу, которую ей вручили в сентябре, я держал в руках.
Своё письмо она писала за тем же столом, днём, после дежурства, когда должна была спать.
Писала долго и переписывала дважды. Потом достала из тумбочки в сестринской ещё бумаги и написала второе, и третье, и на всех трёх поставила сверху в углу номера — единица, двойка, тройка.
— Это зачем?
— Чтоб он знал порядок. — Она подула на строчку, хотя писала карандашом. — Одно дойдёт, другое пропадёт. Пусть видит, где дырка.
Отправляли мы это всё в один день, двадцать третьего, четырьмя конвертами: три её и одно моё.
До ящика у крыльца дошли вместе. Она опустила свои, потом взяла у меня моё, посмотрела на адрес и опустила тоже, и мы ещё немного постояли рядом с ящиком.
Дома такого человека находят за вечер, не вставая со стула.
Вбивают фамилию с годом, и оно само выдаёт: где служил, где лежал, куда выбыл. Как это называлось, не помню — сокращение из четырёх букв. Отец им пользовался, когда искал прадедовы бумаги, и потом показывал всем распечатку, а я на неё тогда посмотрел секунд пять.
Двадцать пятого передали Воронеж.
У тарелки я в тот вечер стоял с начала сводки и всё равно чуть не пропустил: названий шло много и подряд. Правый берег, где у него мать, две сестры и меньшой брат, был под немцем с седьмого июля.
Мария в ту ночь дежурила и услышала про Воронеж от Раи, уже утром.
Она стояла в проходе с термометрами в кулаке и слушала, и потом ушла в сестринскую и там пробыла минут десять. Четвёртое письмо она написала в тот же день. С номером «4» в углу.
Ответ на запрос Гуреева пришёл двадцать девятого.
Конверт был от него, круглый почерк с нажимом на каждой петле, и внутри лежала его записка и второй листок, подколотый булавкой — копия ответа из санитарного управления, переписанная от руки чьим-то канцелярским почерком с завитками.
Ответ был на одиннадцать строк.
Из них девять — про то, куда переадресовывался запрос и в каком порядке. Десятая: полевой подвижной госпиталь такой-то расформирован в декабре тысяча девятьсот сорок второго года, личный состав направлен на укомплектование. Одиннадцатая: сведениями о судьбе медсестры не располагают, рекомендуют обратиться по месту нового прохождения службы.
Куда именно направлен личный состав, в бумаге не значилось.
Я прочитал это трижды и пошёл в коридор. Она в тот час спала после дежурства, за стенкой, в комнате на четверых, и будить я её не стал.
Гуреев в записке писал коротко.
Что ответ пришёл двадцатого, что он его Петру показал сразу. Что Пётр прочитал, сложил и вернул. Что летает.
Ниже, отдельной строкой, шло: движок перебран, Кондрат велел передать, что машина стоит и ждёт.
Про наши письма в записке не было ничего, и быть не могло: его записка шла девять дней, значит, нашим оставалось ползти ещё дня три.
Второго февраля передавали днём и повторяли вечером, что весь коридор стоял и не расходился до конца: разгром окружённых войск завершён, ликвидация закончена. Дудкин перекрестился, оглянулся и перекрестился ещё раз. Фёдор Лукич считать перестал.
Комиссия собралась восьмого февраля.
За столом сидели трое, старик-окулист примостился с краю и в разговор не лез. Меня раздели до пояса, послушали, постучали, велели присесть двадцать раз и послушали ещё раз. Потом я читал таблицу, и старик показывал вразбивку, и на седьмой строке я честно сказал, что дальше не вижу.
— С левым что думаете?
— Компенсирует, — ответил за меня старик. — По кольцу считает.
Председатель посмотрел на меня, потом на бумагу.
— Это не нам решать. Это лётная комиссия. — Он дописал строчку. — Пишем: к военной службе годен, месяц без лётной работы, потом врачебный осмотр по месту службы.
Бумагу выписали на другой день, вместе с проездными, продовольственным и вещевым аттестатами.
В распоряжение отдела кадров воздушной армии, станция явки — Сальск, срок семь суток, следовать через военных комендантов с отметкой на каждой узловой. Писарь читал мне это вслух, водя пером над строчками и не касаясь бумаги, и дважды повторил про отметки, потому что без них, объяснил он, меня снимут с эшелона и завернут обратно.
Пятое письмо Маша отправлять не стала. Просто положила мне утром на тумбочку непроклеенный конверт с цифрой в углу и без номера полевой почты. Я спросил, куда надписывать.
— Никуда. Довезёте.
— Маш, я могу до него и не доехать.
— Тогда бросите в ящик, — она сняла с моего халата нитку и убрала в карман. — А доедете — пусть получит из ваших рук.
Она стремительно развернулась и ушла. Я спросил у Мещерякова, знает ли он случайно, где Сальск. Он раскрыл книгу и достал карту, которую, сложив в несколько раз, приспособил как закладку. Повёл пальцем на юго-запад.
— Тебе сюда. А оттуда сам сообразишь куда, если не дурак.
Палец стоял на Кубани.
Небесный этюд 2
Глава 1
До Сальска я добирался четверо суток, и трое из них – на попутках.
Эшелон дотащил до станции, у которой название было сбито со щита ещё осенью, а новое повесить не собрались – дальше пути ремонтировали, и всё, что шло на запад, шло на колесах. Я стоял на обочине в госпитальной шинели короткой мне на ладонь с вещмешком, в котором болтались бритва, полотенце и две банки консервов, и ловил всё, что двигалось. Остановился ЗИС‑5, потом полуторка с бочками, потом трактор‑челябинец, тащивший на прицепе разбитую полевую кухню. Тракторист был глуховат и всю дорогу орал мне в ухо про свою деревню под Ольховаткой, и я отвечал что‑то невпопад, потому что слышал одно слово из трёх.
Степь была голая и белая, с чёрными проплешинами там, где ветер сдул снег до земли. Вдоль дороги местами стояла техника – немецкая, наша, занесённая по башни, ободранная. Кто‑то уже снял всё, что снималось. Один грузовик стоял ровно, аккуратно, будто хозяин отошёл на минуту. В кабине я заметил водителя и тут же отвернулся.
Бедро на морозе тянуло. На каждой остановке я слезал, топтался, разгонял кровь и лез обратно. Левый глаз слезился от встречного ветра, в итоге я додумался подвязать половину лица шарфом, и стало терпимее.
Сальск оказался кучей закопчённых стен и вокзалом без крыши. Что там было до войны – понятия не имею. Кажется, ничего особенного, обычный южный райцентр, каких по стране тысячи, и вспоминают его только те, кто в нём родился.
В комендатуре мне сказали, что таких, как я, за неделю прошло девятнадцать человек, и что полк мой стоит не там, где записано в предписании, а западнее, и что искать надо через БАО. БАО нашлось в бывшей МТС. Там мне налили щей, дали переночевать на соломе рядом с печкой и утром посадили в кузов к бочкам с маслом.
Всё. Дорога кончилась.
Аэродром я узнал раньше, чем увидел. Просто в степи появились правильные линии – колея, накатанная не как попало, а по одному следу, невысокие валы капониров, косые пятна маскировочных сетей, из‑под которых торчали хвосты. Полуторка встала у крайней землянки, я спрыгнул и чуть не сел: ноги за три часа на бочках отсидел напрочь.
– Стой! Куда?
Часовой был в огромных валенках и в тулупе, из которого торчала одна голова.
Пока он изучал мои бумаги, шевеля губами и держа их на весу против света, я стоял и смотрел на самолёты. Отсюда было видно девять. Считать я начал автоматически, но потом остановил себя, потому что считать тут нечего, это не бой, а стоянка.
– Товарищ лейтенант. – Часовой сложил бумаги и мотнул головой вбок. – Второй капонир от края, там ваши.
