Работорговцы. Свалкер пустошей - Гаврюченков Юрий Фёдорович (читать книги онлайн бесплатно без сокращение бесплатно TXT, FB2) 📗
Ратники и первые шеренги рабов увидели, как у бродяги задралась голова, туловище отогнулось назад, и прохожий завалился навзничь, так и не ступив на дорогу. Середина колонны ещё могла наблюдать, что из трещины от левого виска до правой скулы хлещет толчками кровь, а когда труп Ветра миновали замыкающие, сердце перестало рефлекторно сокращаться, и из раны проступили белые осколки костной ткани.
Посланники оплота высокой духовности снова намекнули бунтарям, что, коли рыло в крови, то потехе – час, а делу – время.
Раболовецкий караван остановился сотворить защитные обряды на перекрёстке двух дорог, чтобы в Москве живущий вечно Ленин на него рассчитывать не мог.
– Эта-ап! Слушай мою команду! – гаркнул Литвин, проносясь на жеребце вдоль невольничьего строя. – На месте-е… Садись!
Загремели цепи. Словно огромное животное, вздохнув, опустилось на брюхо, закабалённое быдло село наземь.
Ватага Щавеля отделилась от общего строя к полю иван-чая на месте сожжённого разбойниками постоялого двора и прощалась с дружинниками.
– Привет ворам-рецидивистам, хрен мусорам и активистам, – подвалил Лузга к отошедшим в сторонку перекинуться парой слов Михану с Чёрным.
Накануне он изо всех сил расстарался за старую дружбу.
– По зоне знаю восемь лет. В одном отряде срок мотали, – торопливо шептал пьяный оружейный мастер, когда Щавель спросил, что за христарадник приблудился с ним «На стрежень!» посередь ночи. – Семейник мой, из одной шлёнки ели. Бежали вместе. Не могу его бросить.
Старый лучник бесстрастно выслушал горячечный бред Лузги. Боярину было приятно смотреть, как тот перед ним извивается.
– Из самого Джезказгана утёк? – только и сказал он. – Хитёр.
– Живуч как пёс, собака драная. В Семипалатинском монастыре отлёживался, на радониевых водах целебных, – нёс Лузга напропалую, лишь бы не упустить нить внимания, потягивая за которую, он надеялся вытащить положительное решение. – Попустило его с кичевого образа жизни. Он там молился и постился, а иногда слышал радио «Радонеж»!
– Сие чудо, – прошелестел Щавель, глядя на оружейного мастера пустыми глазами.
– Чудо же, тля буду! Чёрный в монастыре подвижником стал. По Полигону ходил. Лазил по верёвке в Свечение. Святой человек, я тебе в натуре говорю. Однажды по случаю зацепил в реликварии отвёртку из эпицентра. Говорит, они друг другу сразу понравились.
– Небось, сама выбрала, как всякая волшебная вещь, наделённая свободной волей? – как бы невзначай пробил Щавель.
– По мнению, – тряхнул головой Лузга. – Доказано тем, что отвёртка непостижимым образом оказалась на кармане, когда Чёрный уматывал из обители.
Это была его самая мирная речь, которую Щавель слышал за весь поход. С косорыловки Лузгу развезло в зюзю. Глаза оружейного мастера съехались в точку, зелёный гребень свисал на ушах, нитки из старого свитера торчали дикобразно.
– Если у него само собой что-нибудь без моего разрешения на кармане окажется, покараю, – предупредил Щавель. – Так и передай ему.
– Берёшь? – захотел услышать последнее слово Лузга.
Щавель сразу решил, что уркаган, сумевший не сходя с места расправиться с тремя архаровцами, в Проклятой Руси пригодится.
– Будешь должен, – сказал он.
– Я и так всем должен, а светлейшему вообще по жизни, как земля колхозу.
– Будешь должен лично мне, – сказал Щавель. – Не деньгами, поступком.
Что-то колыхнулось в душе и мороз пробежал вдоль хребтины, но Лузга, отказываясь от чего-то жизненно важного, чего не мог вспомнить, сделал лёгкий выбор в пользу сиюминутной выгоды, дабы прямо сейчас не чувствовать вины перед бывшим семейником.
– Согласен, – сказал он.
Вот и сейчас, подвалив и нахраписто обозначив своё присутствие, Лузга старался загладить сожаление от свершённой по пьяни глупости. Пусть благородной, но судьбоносной.
– Аля-улю, Чёрный, – подмигнул он. – Занимай места согласно купленным билетам. Ты за коня и сбрую в ведомости расписался?
Чёрный только кивнул и продолжал втолковывать Михану:
– Помни вчерашнее. Лучше залупаться, чем озалупливаться, ты сам должен был это давно прорюхать.
– Да знаю я, – тянул Михан.
– Хочешь в Новгороде жить, имей лисий хвост и волчьи зубы. У тебя их сейчас нет, придётся отрастить.
– Понял уже, – бодрился молодец. – В дружине жить – по-волчьи выть…
– И кусать первым! – ввернул Чёрный.
Тонировка его бурого лица, светлее к середине и темнее к ушам, свидетельствовала, что он иногда умывается.
– Пёс ты, – завистливо сказал Михан. – Жаль, раньше не познакомились, когда я в поход собирался.
– Удачи тебе в нелёгком деле мусороведения, – пожелал беглец из Джезказгана. – И помни, что законопослушание в нашей стране обходится дороже правонарушения.
На прощание Михан с Жёлудем разругались в пух и прах.
– Ну… давай прощаться, – невпопад сказал Жёлудь.
– Не прощаемся, – скривился суеверный Михан. – Какой-то ты конченный.
– А ты, эффективный.
– За базаром следи!
Оскорблённый в лучших чувствах, сознавая свою неправоту и ещё пуще досадуя от этого, молодой лучник пожелал другу детства взлёта по карьерной лестнице.
Молодец обозвал его дурнем и обещал дать то, чего у него отродясь не было.
Жёлудь не испугался и в ответ понадеялся, что после добровольно-принудительного посвящения Отцу Небесному его канонизируют в Новгороде как святого Михана Засранца, покровителя страшащихся боя.
Михан, едва сдерживаясь, чтобы не залепить оплеуху, посоветовал срочно раздобыть эльфийские уши – на счастье, засолить и носить в женской сумочке Даздрапермы Бандуриной, чтобы басурмане не сомневались в чистоте происхождения, предъявлять по первому требованию, надевать на тесёмочке и кричать осликом: «Иа-иа!».
Жёлудь дал рекомендацию вступить в «Единую Россию» и нагадал руку помощи, которую протянут кандидату товарищи по партии, чтобы помочь взойти на Горбатую гору.
– В таком случае, куда уд, туда и ноги, в добрый путь! – вспыхнул Михан.
– И тебе не хромать, Ранний. Желаю семь футов пеньковой верёвки на шее! – Жёлудь надменно отвернулся и пошёл как от запомоенного места.
– Следующая наша встреча будет последней! – в сердцах крикнул Михан и застыдился такого порыва.
Новгородцы смотрели на тихвинцев с выражением удивлённого порицания. Дескать, что это горячие ингерманландские парни разошлись? Но никто не знал, почему они разошлись и как сойдутся.
Михан занял место в десятке Скворца и растворился средь ратников. Жёлудь чуял, что он есть, и ощущение, где он есть, осталось при нём, когда он проходил мимо командного состава.
– Приглядывай за ним, – дал старый лучник наказ Скворцу. – Михан далеко пойдёт… Если не остановить.
– Обещаю лично, – щёлкнул каблуками десятник.
Пожав ему руку и разрешив вернуться в строй, Щавель обратился напоследок к караванщику и начальнику конвоя.
– Сразу по прибытии в Великий Новгород ты не забудешь отправить Мотвила ко мне на двор, – малость вкрадчиво, так что только лёгкий морозец пробежал по загривку знатного работорговца, напутствовал он. – Мотвил не потеряется по дороге, не убежит, не улетит, отведя охране глаза, и не растворится в воздухе. Кристаллы Силы я вырезал из его тела. Теперь они у меня, – Щавель похлопал себя по груди, где в мешочке с часами «Командирские» хранились волшебные камни. – Мотвил живой и во здравии будет доставлен в Тихвин и передан лично моему старшему сыну Корню.
– Даю слово! – поспешно заверил Карп, у которого скрутило в животе.
– Желаю доставить светлейшему князю имущество без потерь.
Карп скрипнул зубами, справился с позывом и напоследок отыгрался:
– Будешь переправляться через Волгу, боярин, следи за собой, будь осторожен. Знай, что добро не горит и не тонет. Не бери вёсел, когда предложат, пусть медведь работает. Держись крепче, при мне сыгравшего за борт укусила королевская вобла, и его не сумели вылечить от пивного алкоголизма. За перевоз не плати ни серебром, ни золотом, ни медью и ничего не обещай.
