Механизатор 82 (СИ) - Вершинин Андрей (читаемые книги читать .txt, .fb2) 📗
Дверь закрылась.
— Обиделся? — спросил кто-то.
— Не, — Мещеряков покачал головой. — Он в семьдесят четвёртом уже ходил.
— Куда ходил?
— В район. Писал.
За столом стало тихо.
— И чего?
— А ничего. — Мещеряков потянулся за хлебом. — Ты у него сам спроси.
Спрашивать никто не пошёл.
— Так а ты чего молчишь? — спросил меня Гнидин.
— Я не молчу.
— Ну а чего?
Я и правда не знал, чего.
Я сидел за чужим столом, слушал этот разговор и понимал, что слышал его раньше.
Не такой же. Именно этот.
Я вдруг вспомнил — не событие вспомнил, а ощущение, — как в какой-то из тех осеней у нас в селе точно так же сидели по кухням, говорили те же слова в том же порядке, назначали ходока и не назначили, и всё сошло на нет за неделю, и через месяц об этом никто не помнил.
Я не помню, в каком году это было.
Помню только, что кончилось ничем, и что потом всё десять лет шло вниз, и что задним числом это выглядело как одна длинная плавная кривая, на которой не было ни одной точки, где что-то решалось.
А точка, судя по всему, была вот эта.
Лобанов приехал в мастерскую в среду.
Он приехал утром, поставил мотоцикл у ворот и минут десять просто ходил и смотрел, ни к кому не обращаясь, и от этого все замолчали.
Потом он встал посреди мастерской.
— Значит так. — Лобанов не снял кепки. — Разговоры прекратить.
Никто не ответил.
— Я знаю, кто чего говорит. Мне доносить не надо, у меня уши есть. — Он оглядел мастерскую. — Ведомость утверждена правлением. Правление — это девять человек, из них четверо ваши же, механизаторы. Кто недоволен — идите к ним.
— Иван Степанович, — начал Твердохлеб.
— Я не закончил.
Твердохлеб замолчал.
— Кто пойдёт жаловаться в район — тот пусть сначала подумает. Район проверять приедет не председателя. Район приедет проверять хозяйство. Вы понимаете разницу?
Он подождал.
— Проверят весовую. Проверят списание. Проверят, у кого сколько соломы во дворе лежит и откуда. — Лобанов помолчал. — У меня во дворе тоже лежит. И у тебя, Гнидин, лежит.
Гнидин смотрел в пол.
— Я вам зла не желаю, — закончил Лобанов. — Я вам объясняю.
Он вышел, завёл мотоцикл и уехал.
Минуты три в мастерской никто не разговаривал.
Потом Мишка выругался вполголоса, и все занялись работой.
Я стоял у верстака и думал не про Лобанова.
Я думал про то, что он ни разу за пять месяцев не был так убедителен, и что убедительность у него появилась ровно в тот момент, когда речь пошла про деньги, и что свояк его получил двести рублей.
К Лапину я пришёл в четверг вечером, домой.
Он жил на центральной, в конце улицы, и открыл мне сам, в тапках и с газетой.
Мы сидели на кухне и пили чай, и жена его ушла в комнату и закрыла дверь.
— Виктор Андреич. Вы сколько получили?
— Сто девяносто.
— А Дудник восемьдесят пять.
— Я знаю, сколько Дудник получил.
Он размешивал сахар.
— Ты пришёл спрашивать, почему я молчу?
— Нет.
— А зря. Я бы ответил. — Лапин отложил ложку. — Я молчу, потому что я на этой должности двадцать два года. Если я завтра встану и скажу, что положение о премировании от семьдесят шестого года — дрянь, меня выслушают, покивают и на этом всё кончится. Ты понимаешь, почему?
— Потому что вы один.
— Потому что мне нечем крыть.
Он подвинул мне сахарницу.
— Я это тебе в мае говорил и повторю: говорить надо тогда, когда есть чем крыть. Иначе тебя не услышат — тебя пожалеют.
— А чем крыть?
Лапин посмотрел на меня поверх чашки.
— Ты у меня спрашиваешь?
— У вас.
— Лыткин. — Он поставил чашку. — У тебя с шестого мая тетрадь. Потом Кольцова тебе журнал завизировала, с номером. Ты полгода писал, сколько горючего ушло, сколько намолотили, сколько простояли и почему.
— И что?
— И то, что ни у кого в этом хозяйстве такой бумаги нет. — Лапин говорил спокойно и негромко. — Ни у меня, ни у Тимофеева, ни у председателя. У них сводки. А у тебя — факт, помесячно, за подписью главного экономиста.
Он взял газету и стал её складывать.
— Только ты не спеши, — добавил он. — До февраля не спеши.
— А что в феврале?
— В феврале отчётное собрание.
Он проводил меня до крыльца и на крыльце ещё постоял.
— И вот ещё. — Лапин глядел на улицу. — Один не ходи. Одного съедят и не подавятся.
Он второй раз за неделю сказал мне то же самое, что мать.
Витьку я видел в тот же четверг, только днём.
Он остановил машину, вылез и подошёл сам, и был в таком настроении, что я не сразу связал его с ведомостью.
— Слышь, Лыткин. Четырнадцатого ноября.
— Что четырнадцатого?
— Расписываемся. — Он это выговорил и тут же засмущался. — Ну и… это. Приходи.
— Приду.
— Ты не обязан, — быстро сказал Витька.
— Приду, Вить.
Он кивнул и полез обратно в кабину, и уже оттуда, из окна:
— Ты слыхал, мне тридцать пять дали?
— Слыхал.
— Ну и хрен с ними, — сказал Витька и уехал.
И вот он был единственный человек в селе, которому в ту неделю было на это по-настоящему наплевать, и я на него за это даже позавидовал.
Тоньку я встретил в пятницу, первого октября, у колодца.
У того самого.
Колодец стоял на углу, у поворота к Тюриным, и я шёл мимо с работы, и она набирала воду.
Она стояла и крутила ворот, и вёдра были уже одно полное, и я подошёл и взялся за ручку.
— Дай.
— Сама.
— Тонь.
Она отпустила.
Я вытянул второе ведро, перелил, поставил.
Она стояла рядом, в пальто, накинутом поверх платья, — вечера уже были холодные, — и смотрела в сторону.
Мы виделись за всё лето раза четыре, и каждый раз издали.
— Ну как ты?
— Хорошо.
— Свадьба когда?
— Четырнадцатого ноября.
— Поздравляю.
— Спасибо.
Она подняла вёдра и тут же поставила обратно, потому что я взялся за дужки.
— Донесу.
— Не надо.
— Тонь, тут двести метров.
— Не надо, я говорю.
Она сказала это резче, чем хотела, и сама на это поморщилась.
Мы постояли.
— Петь.
— Да.
— Я в марте рожаю.
Она сказала это, глядя на вёдра.
Я стоял и молчал, и молчал, по-моему, слишком долго.
— Витя знает, — добавила Тонька. — Он с августа знает. Он сразу и сказал: расписываемся.
— Хорошо.
— Ты чего «хорошо»?
— Я говорю — хорошо. Что сразу сказал.
Она подняла голову и посмотрела мне в лицо.
Глаза у неё были совершенно спокойные, и вот от этого стало хуже всего: я, дурак, притащил сюда готовое чувство вины, а вины никакой не требовалось.
— Петь. Я тебе одну вещь скажу.
— Скажи.
— Спасибо, что ты тогда не соврал.
Я не нашёлся.
— Ты мог соврать. Ты мог сказать: подумаю, посмотрим, давай подождём. Все так говорят. А ты сказал сразу.
— Тонь.
— Ты не думай, я тогда ревела три дня. — Она усмехнулась. — Мамке сказала, что палец прищемила.
Она взялась за вёдра.
— А теперь вот.
Я смотрел, как она идёт с вёдрами вверх по улице — не быстро, ставя ноги ровно, — и было ещё не видно ничего, и уже видно было всё, если знать.
В марте.
В той жизни он родился в декабре восемьдесят второго, и я восемь лет ходил мимо этого колодца, и он ходил рядом.
Этот родится в марте, и он будет.
Только он будет не мой.
Домой я в тот вечер шёл долго.
Дошёл до моста, постоял, потом дошёл до конторы и постоял у доски почёта, на которой я висел под стеклом четвёртую неделю.
Фотография уже выгорела с левого края.
За конторой, в правой половине двухквартирного дома, горело окно, и за окном ходила Зина, и я минуты две простоял, глядя на это окно, и не пошёл.
Потом развернулся и пошёл домой.
Мать не спала.
— Ел?
— Не хочу.
— Садись.
Я сел.
— Тебе шестьдесят два дали.
