Механизатор 82 (СИ) - Вершинин Андрей (читаемые книги читать .txt, .fb2) 📗
— Дали.
— Люди говорят, ты больше всех сделал.
— Дудник больше.
— Дудник на комбайне, а ты везде. — Она поставила передо мной тарелку. — Ешь.
Я стал есть.
— Мам.
— Что.
— А в семьдесят третьем, когда бате триста дали, — что тогда было?
Мать села напротив.
— Ничего не было. Год такой был. Урожай хороший, и председатель другой.
— А потом?
— А потом этот пришёл.
Она помолчала.
— Ты вот что, Петя. — Мать смотрела на клеёнку. — Ты, если пойдёшь, — иди не один.
Я поднял голову.
— Я не сказал, что пойду.
— Ну-ну, — сказала мать.
Глава 22
Глава 22
Ветеринар приехал в мастерскую двенадцатого октября, в обед, и с порога стал кричать.
Кричал он не на кого-то конкретно, а вообще, в пространство мастерской, и в крике его было столько привычки, что стало ясно: человек так разговаривает всегда.
— Где Сомов⁈ Мне Сомов нужен! Мне третий день Сомов нужен, а его нет!
Сомова не было.
— А кто есть⁈ Кто-нибудь тут есть⁈
— Есть, — отозвался я из-под комбайна.
— А ты кто?
Я вылез.
Передо мной стоял мужик лет пятидесяти пяти, невысокий, в брезентовом плаще поверх халата, который когда-то был белым. Лицо красное, обветренное, брови густые и седые, и весь он был в состоянии тихого бешенства, которое, как я потом выяснил, не покидало его никогда.
— Лыткин.
— Это который? — Он прищурился. — Который весы?
— Который весы.
— Хорошо. — Он схватил меня за рукав. — Поехали.
— Куда?
— На ферму. У меня водокачка встала. Вторые сутки.
Я вытер руки.
— А коровы?
— А коровы вторые сутки без воды. Ты понимаешь, что это такое?
Я понимал.
Корова выпивает шестьдесят литров в день. На вторые сутки без воды у неё падает надой вдвое и уже не поднимается до конца лактации. На третьи начинается то, о чём в приличном обществе не говорят.
— Пашка! Заводи.
Звали его Ефим Матвеевич, а называли все Матвеичем.
Он был ветеринарным врачом и работал на этой ферме с пятьдесят второго года — то есть дольше, чем существовало большинство того, что там стояло.
По дороге он говорил не переставая.
— Я в контору хожу третий день. Третий! Мне говорят: заявку пиши. Я написал. Мне говорят: Сомову отдай. Я отдал. Мне Сомов говорит: у меня наряда нет. Я говорю: у меня четыреста двадцать коров без воды. Он говорит: наряда нет.
— Матвеич.
— А?
— Вы бы Тимофееву сказали.
— Я говорил. — Матвеич махнул рукой. — Он мне: это не мой участок, ферма по животноводству идёт.
— А по животноводству кто?
— А по животноводству Сычёва. А у Сычёвой слесаря нет, потому что слесарь на ферме в штате не положен.
Он замолчал на секунду.
— Слесарь не положен, — повторил он с удовольствием. — А насос положен.
Водокачка стояла в двухстах метрах от коровников: кирпичная будка, скважина, погружной насос и электрощит.
Насос был не при чём.
Сгорел пускатель, и сгорел не сегодня, а, судя по нагару, недели три назад, и его всё это время включали напрямую, замыкая контакты отвёрткой, — я такое видел и знал, чем оно кончается. Кончилось оно тем, что подгорели силовые провода на входе, и в конце концов обломился алюминиевый в клеммнике.
Работы было на час.
Пускателя у меня, конечно, не было, но был старый, снятый весной с растворного узла, и я его возил в летучке с мая по причине, которую сам объяснить не мог.
Я его поставил, зачистил, обжал, протянул.
Насос пошёл в четвёртом часу.
Матвеич стоял рядом и смотрел, как из трубы в водонапорную ёмкость идёт вода.
— Час, — сказал он.
— Ну.
— Час, Лыткин. — Он повернулся ко мне. — Двое суток и час.
А потом он потащил меня по ферме.
Потащил не то чтобы силой, но и не спрашивая: пошли, покажу, тебе полезно.
Я в ту осень был на ферме второй раз в жизни. Первый — в мае, за молоком для матери, я тогда постоял у ворот и уехал.
Ферма у нас была из трёх коровников. Один шестьдесят первого года, два — семьдесят четвёртого. Плюс телятник, плюс родилка, плюс кормовой двор.
Мы начали с шестьдесят первого.
Внутри было темно, потому что из двадцати восьми ламп горело девять, и в этой темноте стояли в два ряда коровы на привязи, и по проходу шёл навозный транспортёр.
Транспортёр не работал.
— Давно?
— С августа. — Матвеич шёл впереди. — Скребки полетели, цепь растянулась. Заявка есть.
Навоз убирали лопатами.
Его убирали лопатами четыре женщины, в резиновых сапогах, откидывая на тачку, и тачку катали к воротам, и на всё это уходило по три с половиной часа два раза в день.
Одну из этих женщин я знал: она с моей матерью работала в одной смене.
— Здрасьте, тёть Люб.
— Здравствуй, Петя.
Она разогнулась, посмотрела на меня и снова взялась за лопату.
Дальше был потолок.
Потолок в этом коровнике протекал в семи местах, и в семи местах под ним стояли вёдра, тазы и обрезанная бочка. Потолочные балки в двух местах почернели и разбухли.
— Крыша.
— Крыша.
— Сычёва третий год просит.
— Просит третий. — Матвеич не обернулся. — А зима будет четвёртая.
Телятник я запомнил лучше всего.
Телятник был отдельным помещением, длинным и низким, с клетками вдоль стен, и в нём было холоднее, чем на улице, потому что на улице светило солнце, а тут стены были кирпичные в полкирпича.
Телята лежали.
Не все, но многие — лежали, а не стояли, и когда мы шли по проходу, поднялось голов пять из двадцати.
У троих текло из носа.
Матвеич останавливался у клеток, наклонялся, смотрел, щупал уши.
— Этот на той неделе.
— Что «на той неделе»?
— Падёт на той неделе.
Он выпрямился и пошёл дальше.
— Бронхопневмония, — бросил он через плечо. — Их тут семнадцать штук с ней. Я их лечу.
— И как?
— Никак. — Матвеич остановился. — Я их лечу, они выздоравливают, они три дня стоят вот в этом, и заболевают снова. Я им антибиотик колю, я его выпрашиваю в районе как милостыню, и я его колю в стену. Понимаешь? В стену.
Он показал на кирпич в полкирпича.
— Вот в эту.
За девять месяцев года на ферме пало сорок семь голов молодняка.
Из них двадцать девять — телята до трёх месяцев.
В отчётности из этих сорока семи падежом прошло девятнадцать, а двадцать восемь оформили вынужденным убоем, потому что вынужденный убой — это не падёж, это выбытие, и по нему сдаётся мясо, и в сводке оно выглядит совершенно иначе.
Мясо сдавалось.
Оно сдавалось на заготконтору четвёртой категорией, за копейки, и все документы были в порядке.
А на вечернюю дойку я вернулся сам.
Вернулся часам к шести, никому ничего не сказав, и встал у стены во втором коровнике, за столбом, где меня было не видно от входа.
Молокопровод им поставили в семьдесят девятом.
Он висел под потолком по всей длине — трубы, краны, стеклянные смотровые вставки, — и был совершенно чистый, потому что его ни разу не запускали. Вакуумного насоса нужной производительности не пришло, а без него система не идёт, и три года подряд в заявке стояла одна строка, и три года подряд её вычёркивали.
Аппаратов в вёдра было девять на две группы.
Остальное доили руками.
Мать доила руками.
Она сидела на низкой скамейке, боком, лбом упершись корове в бок, и руки у неё двигались в том ритме, который не сбивается, потому что если сбить — корова придержит молоко.
Шестнадцать коров.
Она доила шестнадцать коров два раза в день, каждый день, и делала это с шестьдесят четвёртого года.
Я стоял за столбом минут пять.
Потом она подняла подойник, перелила в бидон и увидела меня.
— Ты чего тут?
— Ничего. Проходил.
— Иди отсюда.
Она сказала это не зло. Она сказала это торопливо, и вытерла руки о фартук, и оглянулась — не смотрит ли кто, — и мне понадобилось секунды две, чтобы понять, чего именно она не хочет.
