Механизатор 82 (СИ) - Вершинин Андрей (читаемые книги читать .txt, .fb2) 📗
В конце концов третьим взяли Мещерякова, который отбивался как мог и был назначен насильно.
Отчёт председателя занял пятьдесят минут.
Отчёт был хороший.
Аркадий Павлович читал по бумаге, но читал живо, отрываясь и глядя в зал, и говорить он умел.
Урожайность шестнадцать центнеров с гектара — лучшая за девять лет. По району второе место. План по хлебу перевыполнен на девятьсот тонн. Надой две тысячи триста восемьдесят на фуражную корову, план выполнен. Введено в строй восемьсот метров водопровода на центральной. Одиннадцать человек награждены, восемь занесены на доску почёта.
Он назвал фамилии.
Мою назвал шестой, как и в сентябре, и зал похлопал, и кто-то сзади сказал негромко «во даёт», и я не понял, про кого.
Кончил он про трудности.
Трудности были такие: район поздно довёл лимиты, «Сельхозтехника» не поставила запчасти, погода в августе, и общая нехватка кадров.
Хлопали долго.
Хлопали искренне — вот что надо понимать. Люди год работали как проклятые, им сказали, что они молодцы, и они хлопали.
Вторым пунктом по регламенту шёл отчёт ревизионной комиссии.
Это было написано в повестке, вывешенной у входа, и на это никто не обратил внимания, потому что отчёт ревизионной комиссии на отчётном собрании — вещь такая же обязательная и такая же пустая, как графин на столе президиума.
Обычно это выглядит так: выходит человек, читает три абзаца про то, что проверено и нарушений не выявлено, и садится.
— Слово предоставляется председателю ревизионной комиссии, — объявил Гена Пыжов, глядя в бумагу. — Дмитрию Егоровичу Кравцову.
По залу прошло движение.
Митрича знали все, и никто не знал, что он председатель ревизионной комиссии.
Он встал в четвёртом ряду.
Он был в том самом пиджаке, в котором ездил на «оленях», и в белой рубашке, застёгнутой под горло, и в руках у него было четыре тетрадных листа.
Он пошёл к сцене.
Шёл он долго, потому что проход был забит, и люди отодвигались, и кто-то шепнул «Митрич, ты чего», и он не ответил.
Поднялся на сцену, встал сбоку от стола, надел очки.
И начал читать.
Читал он плохо.
Он читал медленно, спотыкаясь на длинных словах, водя пальцем по строке, и первые полминуты в зале стоял добродушный шумок, потому что старик читал по бумажке и было немножко смешно.
— Ревизионная комиссия колхоза «Заря» в составе трёх человек… в период с двадцатого декабря по десятое февраля… провела проверку…
Он остановился, поправил очки.
— Первое. Актом от двенадцатого мая тысяча девятьсот восемьдесят первого года списано узлов и деталей на сумму три тысячи двести шестнадцать рублей сорок копеек. Комиссии предъявить списанное имущество не смогли. Актов о фактическом уничтожении или сдаче в металлолом не имеется.
Шумок кончился.
— Второе. Фонд материального поощрения за восемьдесят второй год составил девять тысяч четыреста двенадцать рублей. Распределён по положению, утверждённому правлением в тысяча девятьсот семьдесят шестом году, процентом от должностного оклада. Механизаторам, шофёрам и комбайнёрам, а всего сорока пяти человекам, выплачено одна тысяча триста двадцать рублей, что составляет четырнадцать процентов фонда.
Он перевернул лист.
Лист шелестел на весь зал.
— Третье. Штатная единица кузнеца ремонтной мастерской не замещена с тысяча девятьсот семьдесят девятого года. Фонд заработной платы по данной единице ежегодно закрывался нарядами на общие работы.
— Четвёртое. Комиссия трижды запрашивала книгу истории полей за период с тысяча девятьсот семьдесят второго по тысяча девятьсот семьдесят пятый год. Книга комиссии не представлена.
Митрич снял очки.
Он посмотрел в зал, и в зале было триста человек, и было очень тихо.
— Комиссия свою работу за прошлые годы считает неудовлетворительной.
Он сложил листы.
— Я три года подписывал что принесут, — добавил Митрич. — И это моя вина. Я на себя её беру.
И пошёл со сцены.
Дальше секунд десять не происходило ничего.
Потом Аркадий Павлович засмеялся.
Он засмеялся коротко и по-доброму, как смеются над стариком, который сморозил, и наклонился к микрофону.
— Дмитрий Егорыч, ты садись, садись. — Он развёл руками в зал. — Товарищи, ну вы поймите. Ревизионная комиссия — это же не следственные органы. Это выборный орган из наших же колхозников, люди работают по совести, но в бухгалтерии не специалисты.
По залу пошёл смешок — жидкий, неуверенный.
— По акту восемьдесят первого года я поясню. — Председатель повернулся к главбуху. — Гаврилыч, поясни.
Главбух пояснил.
Он пояснил, что акт составлен по установленной форме, подписан комиссией в составе трёх лиц, проведён по бухгалтерскому учёту и принят районным управлением при годовой отчётности за восемьдесят первый год без замечаний.
— Вот. — Председатель развёл руками. — Принят районом. Без замечаний.
Он посмотрел на Крайнова.
Крайнов писал в блокноте и не поднял головы.
Прения открыли в час дня.
Первым выступил Гнидин, и выступил про дорогу к дальним полям, и говорил семь минут, и это было нормальное выступление, каких на таких собраниях бывает четыре или пять.
Потом выступила Кузнецова, из президиума, про то, что на ферме холодно.
Потом председатель посмотрел в зал и спросил, кто ещё.
Я поднял руку.
— Лыткин, — сказал Аркадий Павлович и улыбнулся. — Ну, давай, Лыткин.
Я вышел с папкой.
Говорил я двадцать две минуты.
Я это знаю точно, потому что потом Гена Пыжов сказал, и он засекал, потому что вёл протокол.
Начал я не с обвинения.
— Товарищи. Я тут ни одного человека обвинять не буду. Я скажу девять цифр, и после каждой скажу, кто виноват. И девять раз ответ будет один: никто.
В зале зашевелились.
— Первое. Топливо.
Я поднял журнал.
— Вот журнал. Он прошнурован, у него номер, его в июне завизировала главный экономист. Я с шестого мая записывал: сколько залил, сколько отработал, сколько гектаров сделал. Мой фактический расход за сезон — восемь и шесть литра на гектар. Норма списания — одиннадцать. Списывали мне по норме.
Я положил журнал.
— По хозяйству, если считать по всем тракторам, разница за год — около сорока тонн дизельного топлива. Это одиннадцать полных заправок бензовоза.
— Норма утверждена в семьдесят первом году! — крикнули с места.
Кричал Кузьмин.
— Верно. Норма утверждена в семьдесят первом и хозяйство её менять не вправе. Виноватых нет. Я и говорю: нет.
Я перевернул лист.
— Второе. Ремонт. На первое июня по сводке готовность комбайнов сорок процентов. Фактически на ходу было два комбайна из четырнадцати. Сводку составлял не я, подписывал не я, спрашивать не с кого: она составлена по методике, где машина считается готовой, если по ней начаты работы.
— Третье. Простои. За уборку по моим записям машины простояли под комбайнами четыреста двадцать часов. Причина — не хватало транспорта. Транспорт стоял в очереди на весовой, потому что каждую машину взвешивали дважды. Мы это исправили в августе, за один день, распоряжением главного экономиста. Никто до этого двадцать лет не мешал это исправить. И никто не исправил.
Я слышал, как в зале перестали кашлять.
— Четвёртое. Потери. Восемнадцатого августа под дождь ушло сорок гектаров валков на дальнем клину. Мы туда не успели перебросить комбайны, потому что дороги встали, а перевалочную площадку у развилки сделали на два дня позже, чем надо было. Это моя вина в том числе. Я предложил поздно.
Тут я сделал паузу.
— Пятое. Премия.
— Фонд девять тысяч четыреста двенадцать рублей. Из них механизаторам, шофёрам и комбайнёрам — тысяча триста двадцать. Четырнадцать процентов.
Я посмотрел в зал.
— Дудник Николай намолотил тысячу двести сорок тонн. Больше всех в районе. Получил восемьдесят пять рублей.
— Гуров Степан Егорович вышел кузнецом в июле, отковал за лето полный комплект пальцев на все жатки, впервые за четыре года не покупных. Получил пятнадцать. Формулировка: неполный период работы.
