Механизатор 82 (СИ) - Вершинин Андрей (читаемые книги читать .txt, .fb2) 📗
Я ударил его один раз.
Ударил слева, в челюсть, коротко, от плеча — как учил Витька в мае, когда мы с ним дрались за клубом и он объяснял мне между делом, что бить надо не рукой, а корпусом.
Аркадий Павлович сел на пол.
Он сел на дощатый пол клуба, между первым рядом и сценой, и сидел, опершись рукой, и мотал головой.
Дальше поднялся крик.
Меня схватили сзади за плечи — держал Витька, и держал крепко, и оттаскивал, и говорил мне в ухо что-то, чего я не разбирал.
Мишка орал.
Бабы кричали. Кто-то полез на сцену. Мещеряков зачем-то стал закрывать окно, которое никто не открывал.
Председателя поднимали двое.
Он встал, отряхнулся и пошёл к сцене, и на середине остановился и обернулся в зал, и я думаю, что он в этот момент хотел что-то сказать.
Он не сказал.
Он посмотрел в зал, и в зале стояло триста человек, и все они на него смотрели, и он этого не выдержал.
Крайнов из района закрыл блокнот.
Он встал за столом президиума — невысокий человек в сером костюме, — подождал, пока станет тише, и сказал ровно одну фразу:
— Собрание продолжается. Ставьте предложения на голосование.
И сел обратно.
Голосовали в четверть четвёртого.
Считала счётная комиссия, включая Мещерякова, который считал добросовестно и три раза сбивался.
Первое предложение — переработать положение о премировании до первого апреля и вынести на собрание.
За — двести восемьдесят четыре.
Против — четыре.
Воздержалось — одиннадцать.
Второе — восстановить складской учёт и порядок списания с фактическим предъявлением.
За — двести девяносто один.
Третье — по каждому невыполненному пункту назначить ответственного с фамилией и сроком.
За — двести восемьдесят восемь.
Аркадий Павлович на голосовании сидел в президиуме и рук не поднимал.
Расходились в пятом часу, уже в темноте.
На улице стоял тот же мороз, дымы шли так же прямо, и снег скрипел.
У меня к этому времени заплыл левый глаз.
Мать ждала у крыльца клуба.
Она стояла в стороне, одна, в своём выглаженном платке, и когда я вышел, посмотрела мне в лицо.
— Дай гляну.
Она повернула мою голову к фонарю.
— Скулу рассёк.
— Немного.
— Снегом надо.
Она набрала снега в варежку и приложила, и я стоял и терпел, и мимо шли люди, и почти каждый что-нибудь говорил.
Говорили разное.
Твердохлеб хлопнул по плечу так, что я присел. Гнидин прошёл молча и кивнул. Кузнецова сказала «ой, Петя». Прохоров остановился, посмотрел и произнёс: «Ну ты дурак», и это, судя по интонации, было высшей похвалой.
Один мужик с центральной, которого я не знал, сказал в сторону, что теперь всем будет хуже.
Может, он и прав был.
Мать держала варежку у моей скулы и молчала.
— Мам.
— Молчи.
— Больно.
— Терпи.
Она подержала ещё, потом убрала руку и вытряхнула снег.
— Пошли домой. — Мать взяла меня под руку. — Я щи поставила.
Глава 26
Двадцать первого февраля я встал в шесть и пошёл в мастерскую.
Ничего не случилось.
Я шёл по улице с заплывшим глазом, и мне навстречу шли люди, и все здоровались, и никто не остановился поговорить. В мастерской Сомов выдал мне наряд и сказал, что на третьем комбайне надо перебрать гидрораспределитель.
Я перебрал гидрораспределитель.
В обед пришёл Гнидин и спросил, где ключ на двадцать четыре.
К вечеру я поймал себя на том, что жду.
Я весь день чего-то ждал — что позовут в контору, что приедет машина из района, что кто-то что-то скажет, — и ничего этого не произошло, и я пришёл домой в седьмом часу и лёг спать.
Так прошла неделя.
За эту неделю я понял простую вещь, которую в первой жизни знал, а тут забыл: после большого разговора всегда бывает тишина, и в этой тишине кажется, что разговора не было.
Аркадия Павловича не сняли.
Его не сняли ни в феврале, ни в марте, ни в апреле, и, насколько я знаю, он проработал у нас ещё три года и ушёл на повышение в район.
Крайнов из райкома приезжал ещё раз, в начале марта.
Он приехал тихо, без объявления, просидел два дня в конторе, разговаривал с людьми — с Зиной, с Лапиным, с Сычёвой, с Митричем — и уехал. Меня он не вызывал.
Никаких выводов по итогам его приезда объявлено не было.
Я его видел один раз, издали, у крыльца, и он на меня посмотрел, узнал и кивнул.
И всё.
В райком меня вызвали в середине апреля.
Вызвали повесткой — бумажка на четверть листа, «явиться к 14.00», без объяснений, — и я двое суток думал, что теперь будет, и ехал сорок километров на попутке, и в кабинет вошёл готовым ко всему.
Крайнов сидел за столом и пил чай.
Он налил мне тоже.
Дальше двадцать минут он спрашивал у меня ерунду. Где учился. Где служил. Кем работал отец. Сколько в бригаде человек. Как зовут мать.
Я отвечал.
Он записывал — не всё, а через раз, и записывал в тот же блокнот, который держал на собрании.
— Вопросы ко мне есть?
— Нет.
— Точно?
— Точно.
Крайнов закрыл блокнот.
— Тогда один вопрос от меня, — сказал он. — Вы в партию не думали вступать?
Я молчал секунды три.
— Не думал.
— Подумайте. — Он встал и подал руку. — С вашей биографией и с вашей фамилией — рекомендации найдутся. Двух членов партии со стажем и характеристику с места работы.
Он проводил меня до двери.
— Только вы поимейте в виду, — сказал Крайнов уже в дверях. — Рекомендацию даёт человек, который за вас потом отвечает. Своим билетом.
Я ехал обратно на попутке и всю дорогу думал про Ситникова.
А председатель стал со мной здороваться.
До собрания он со мной не здоровался — не из вражды, а потому, что не здороваются с трактористом, когда идут по своим делам.
А тут стал.
Он останавливал машину, опускал стекло и говорил:
— Здравствуй, Лыткин.
— Здравствуйте, Аркадий Павлович.
— Как там третий комбайн?
— Собираем.
— Ну давай.
И ехал дальше.
Это продолжалось всю весну, и это было хуже любой вражды, и я так и не понял до конца, чего в этом было больше — страха, расчёта или обыкновенной человеческой неловкости от того, что он при трёхстах свидетелях ударил парня в скулу и сел на пол.
Двигаться начало в марте, и двигалось оно совершенно не так, как я думал.
Первым ожил Кочергин.
Пал Иваныч, которому решение собрания про фактическое предъявление легло на душу, как ложится на душу человеку то, чего он ждал двадцать лет, — Кочергин развернул на складе такое, что через месяц его ненавидело всё хозяйство.
Он требовал предъявлять.
Списываешь подшипник — принеси старый. Списываешь ремень — принеси обрывки. Нет обрывков — пиши объяснительную.
— Пал Иваныч, он в поле остался!
— Значит, поедешь и привезёшь.
— Он в грязи!
— Ничего, отмоется.
К апрелю у него в углу склада стояли два ящика с металлоломом, который он никому не отдавал, и он их берёг, и водил к ним комиссию.
Мужики выли.
А недостача по мастерской за первый квартал вышла ноль.
Вторым ожил Лобанов, и ожил он неожиданным способом.
Он завёл журналы.
С марта у него в кабинетике на бригадном стане появились три тетради: выход техники, расход горючего по машинам и наряды с расшифровкой. Он их вёл сам, своей рукой, каждый вечер, и требовал, чтобы механизаторы расписывались.
Мужики сначала не поняли.
— Иван Степанович, а зачем?
— Затем.
— Так вы ж сами в ноябре говорили — разговоры прекратить.
— Я и сейчас говорю: прекратить. — Лобанов не поднимал головы от тетради. — Разговоры прекратить, а писать начать.
Про собрание он со мной не заговорил ни разу — ни в феврале, ни потом, ни через год.
Мы с ним вообще с тех пор разговаривали только по делу, и по делу разговаривали хорошо.
Список ответственных Гена Пыжов вывесил в конторе восьмого марта, чем испортил бабам праздник.
