Механизатор 82 (СИ) - Вершинин Андрей (читаемые книги читать .txt, .fb2) 📗
Кто-то в зале громко выдохнул.
— Я всё это говорю не к тому, что кому-то дали много. — Я говорил в зал, не на президиум. — Я к тому, что положение от семьдесят шестого года считает премию процентом от оклада. У механизатора оклада нет, у него сдельщина, и ему считают по среднегодовому вместе с зимой. Значит, чем больше человек работал летом, тем меньше ему выходит премия.
Я закрыл лист.
— Это не воровство. Это положение. И переписать его может только правление или общее собрание.
Я поднял голову.
— Общее собрание — это мы.
Шестое — списание, три тысячи двести шестнадцать рублей, детали не предъявлены, третья подпись под актом — Дегтярёв Иван Семёнович, который в этом акте не понимал ни строчки и подписал что дали.
Седьмое — кузнец: четыре года пустой единицы и четыре года наплавленных криво лап, покупных пальцев и заказов в райцентре по три месяца.
Восьмое — земля.
— Площадь чистых паров за четыре года упала с одиннадцати процентов пашни до четырёх. Норма для нашей зоны — двенадцать. По восьми полям, где пшеница шла третий и четвёртый год подряд, урожайность в этом году была на два и восемь центнера ниже, чем по тем же полям после пара. Недобор — семьсот сорок тонн.
— Откуда цифры? — спросил председатель.
— Из книги истории полей.
— Которую нам ревизионная комиссия не…
— Которую мне дал главный агроном. И которая находится у него.
Лапин поднялся в президиуме.
Он поднялся не спеша, застегнул пиджак и сказал в зал ровно одиннадцать слов:
— Цифры верные. Я их считал вместе с ним. Про пары подтверждаю.
И сел.
Девятое я оставил на конец.
— Ферма. За девять месяцев прошлого года пало сорок семь голов молодняка. В отчётность падежом прошло девятнадцать. Двадцать восемь оформлены вынужденным убоем.
Гул.
— Заявки на ремонт транспортёра, на крышу и на вакуумный насос к молокопроводу подавались с семьдесят восьмого года. Копии есть, я их видел, они лежат дома у ветеринарного врача в мешке.
— В мешке! — крикнул Матвеич со своего места. — А куда я их дену⁈
Засмеялись — и тут же перестали.
— Телятник. Стена в полкирпича. В проекте было полтора. Семнадцать голов болеют бронхопневмонией, лечим и они заболевают снова, потому что стена в полкирпича.
Я закрыл папку.
— Теперь главное.
Я стоял и смотрел в зал.
— Ни один из этих девяти пунктов не преступление. Ни один. Всё сделано по положению, по норме, по акту, по методике и по указанию сверху. Каждый человек в этой цепочке поступал правильно.
— И живём мы при этом нищие.
Я положил ладонь на папку.
— Я не прошу никого наказывать. Я вношу три предложения. Первое: поручить правлению до первого апреля переработать положение о премировании и вынести на собрание. Второе: восстановить складской учёт и порядок списания — с фактическим предъявлением, а не по бумаге. Третье: по каждому невыполненному пункту плана ремонта и строительства назначить ответственного с фамилией и сроком.
Я сошёл со сцены.
В зале было тихо.
И я в этой тишине успел дойти до второго ряда, и тут председатель встал.
— Ну что ж, — сказал Аркадий Павлович.
Он говорил спокойно.
— Товарищи, вот вам молодой человек. Двадцать два года. Полгода как из армии. Работает у нас с апреля — с апреля, товарищи, десять месяцев.
Он вышел из-за стола.
— И вот он вам сейчас рассказал, как надо жить.
Зал молчал.
— А я вам скажу другое. Я в этом колхозе с шестьдесят четвёртого. Я тут восемнадцать лет председателем. Я вам построил школу, я вам провёл водопровод на центральную, я вам в семьдесят девятом выбил в районе четыре комбайна, когда в Новосёлове не дали ни одного.
Он развёл руками.
— А теперь приходит человек с тетрадкой.
Он повернулся ко мне.
— Ты, Лыткин, откуда всё знаешь-то? Ты где этому научился? В армии, что ли?
Я не ответил.
— Ты понимаешь, что ты сегодня сделал? — Голос у него поднялся. — Ты при представителе района вылил на хозяйство ушат помоев. Ты понимаешь, чем это кончится? Комиссия приедет. И проверять будут не меня. Проверять будут каждого. Весовую проверят. Списание проверят. У кого солома во дворе — проверят.
По залу пошёл шорох.
Он это знал. Он бил туда же, куда бил в ноябре Лобанов, и бил точнее.
— И вот ещё что.
Он взял со стола лист.
— Дегтярёв Иван Семёнович. Тут вот выясняется, что за акт восемьдесят первого года отвечает член комиссии. Три тысячи двести рублей, товарищи. — Он поднял лист. — Дегтярёв второго декабря написал заявление об уходе по собственному желанию. По-хорошему. Правление собиралось вопрос закрыть.
Он посмотрел на меня.
— А теперь, после сегодняшнего, придётся разбираться по существу. С материальной ответственностью.
И вот тут встал Семёныч.
Он встал в шестом ряду, у прохода, и оказалось, что он очень высокий, и я никогда раньше этого не замечал, потому что он всегда сидел.
Он ничего не стал говорить.
Он вышел в проход, дошёл до сцены, поднялся на неё, подошёл к столу президиума и положил на него правую руку, ладонью вниз.
— Дай сюда, — сказал Семёныч.
— Что?
— Заявление.
Аркадий Павлович держал лист.
— Иван Семёнович…
— Дай сюда.
Он взял его сам.
Он взял лист у председателя из руки — тот не выпускал, и Семёныч потянул, и лист пошёл, — и, не глядя, порвал пополам, потом ещё пополам, и положил обрывки на красную скатерть.
— Не пойду я никуда.
Зал загудел.
— Иван Семёнович, вы что себе…
— Мне шестьдесят восемь лет. — Семёныч стоял к залу спиной, лицом к столу. — Я в этом колхозе с сорок седьмого года. Я в семьдесят четвёртом писал в район, что домкрат неисправный. Мне ответили, что нарушений не выявлено. А человека уже похоронили.
Он повернулся и пошёл со сцены.
— Дегтярёв! — крикнул председатель.
Семёныч не обернулся.
— Лыткин. — Аркадий Павлович не сел. — Выйди из зала.
Я сидел.
— Я тебе говорю: выйди из зала.
Я не встал.
Я не встал не из геройства, а потому, что у меня в этот момент, честно говоря, отнялись ноги, и я боялся, что если встану, то это будет видно.
Председатель посмотрел на Ситникова.
Он посмотрел на парторга — быстро, коротко, так, как смотрят на того, кто по должности обязан сейчас вмешаться, объявить нарушение регламента, призвать к порядку и закрыть вопрос.
Ситников Илья Захарович сидел, положив руки на стол, и смотрел на скатерть.
Он не пошевелился.
Три секунды.
— Лобанов! Тимофеев! Выведите его.
Лобанов сидел в пятом ряду.
Он не встал.
Он даже не повернул головы — сидел, глядя прямо перед собой, и его лицо я потом вспоминал не раз, потому что на нём ничего не было написано вообще.
Тимофеев сидел в первом.
Он медленно поднялся, постоял и сел обратно.
— Александр Иванович!
— У меня спина, — сказал Тимофеев.
И тут в зале засмеялись.
Засмеялись человек тридцать, коротко и зло, и этот смех был хуже, чем если бы кричали.
Я встал сам.
Встал, но не пошёл к выходу, а вышел в проход и остался стоять.
— Аркадий Павлович.
— Что?
— Я никуда не пойду. И вот почему.
Зал молчал.
— Вы сказали: приходит человек с тетрадкой. Вы сказали: вы у меня работаете десять месяцев.
Я смотрел на него.
— Это не мы у тебя работаем, — сказал я. — Это тебя поставили, чтобы ты нам работать не мешал.
Он преодолел эти четыре метра быстрее, чем я успел подумать.
Ударил он правой, сверху, неловко и сильно — как бьют люди, которые последний раз дрались лет тридцать назад, — и попал мне в скулу, чуть ниже глаза.
Меня повело на скамейку.
Я на неё сел задом, ударился поясницей о спинку и минуты, кажется, полторы после этого ничего не слышал, потому что в ухе стоял звон.
Потом я встал.
Он стоял передо мной, красный, тяжело дыша, с растопыренной правой рукой, и в лице у него было полное недоумение: он сам не понял, что сделал.
