Энциклопедия Человеческого Д***изма. Без согласования (СИ) - Мартовский Вадим (лучшие книги без регистрации .txt, .fb2) 📗

— А Борис Михайлович? — спросила Света.

Лидия не ответила сразу.

— Его ищут.

— «Ищут» — это что означает? — спросил Алексей.

— Это означает, что ему звонили в архив. Он не ответил.

Алексей посмотрел на часы, потом на закрытую дверь. Ему вдруг стало ясно, что всё это время он думал о Борисе неправильно. Не как о человеке, который решится на поступок, а как об архивисте, который обязательно найдёт способ остаться в пределах порядка.

Порядок оказался слишком маленьким для того, что происходило.

— Я пойду к нему, — сказал Алексей.

— Не надо, — ответила Лидия.

— Почему?

— Потому что если он действительно…

Она остановилась.

Если он действительно отправил архив. Если он действительно сделал то, что уже случилось. Если это именно он превратил всех их в участников чужой катастрофы — одних по справедливости, других попутно.

— Потому что вы ничего не измените, — закончила Лидия.

— Это никогда не было хорошим основанием не идти.

Лидия посмотрела на него. Потом чуть отступила от двери.

— Пять минут, — сказала она. — И не говорите ему ничего такого, что потом придётся объяснять в протоколе. Если конечно он тут.

Егор поднял руку.

— А если говорить исключительно то, что невозможно объяснить?

— Егор, оставайтесь здесь.

— Это почти дискриминация по типу личности.

Алексей вышел в коридор.

Институт уже успел превратиться в плохую версию самого себя. Люди стояли у кабинетов группками по трое, по четверо. При его появлении разговоры не прекращались мгновенно — наоборот, на долю секунды становились громче, а потом сворачивались. У кулера женщина из методологии говорила кому-то по телефону:

— Нет, я не могу сказать, что мы «наказывали за слова». Мы корректировали речевые практики в рамках профессиональной среды.

В ответ ей, видимо, сказали что-то неприятное, потому что она покраснела.

— Я тоже человек, между прочим, — сказала она и отключилась.

У лестницы стоял Максим. Он смотрел в телефон и не двигался.

— Ты чего здесь? — спросил Алексей.

Максим поднял экран.

Там был пост из городского канала. Скриншот его тренинга разошёлся уже в десятках пабликов. Под ним люди спорили, можно ли уволить сотрудника за слово «долбоеб», если учреждение официально исследует модели поведения, которые в обычной речи называют именно так.

Один комментарий набрал больше тысячи реакций:

«То есть если я называю начальника долбоебом — я токсичный. А если начальник собирает мои жалобы в профиль “сниженной адаптивности” — он аналитик?»

— У меня мама увидела, — сказал Максим.

— Что написала?

— «Ты правда там сидел?»

— И что ты ответил?

Максим пожал плечами.

— «Да».

— И?

— Пока ничего.

Алексей хотел сказать что-то полезное. Что Максим не принимал решений. Что он не создавал систему. Что человек иногда сидит на тренинге, кивает, а потом годами думает, почему не встал и не ушёл.

Но всё это звучало бы как оправдание. Причём не Максима, а самого Алексея.

— Она, наверное, переживает, — сказал он.

Максим усмехнулся.

— Конечно. У неё сын работает в институте, который боится слова «долбоеб», но не боится создать к нему приложение.

Алексей кивнул.

— Я иду к Борису Михайловичу.

— Он в архиве?

— Наверное.

— Передай… — Максим замолчал. — Нет. Ничего не передавай.

Он пошёл обратно к отделу, оставив Алексея в коридоре с ощущением, что у каждого теперь есть своя маленькая версия публичного позора.

Архив находился в дальнем крыле, за бывшим отделом стандартизации. Туда редко заходили без причины. Люди предпочитали думать, что документы сами лежат в шкафах до тех пор, пока не понадобятся для проверки. В этом было что-то успокаивающее: прошлое казалось не сделанным, а выданным на хранение.

Дверь оказалась не заперта.

Внутри горел только настольный свет. Борис Михайлович сидел за столом в пиджаке, хотя в архиве всегда было жарко. Перед ним лежала его картонная папка, открытая, но пустая. На экране компьютера был городской канал. Он читал комментарии так, как другие люди читают прогноз погоды перед поездкой: внимательно, без надежды, что от этого погода переменится.

— Доброе утро, — сказал Алексей.

— Доброе, — ответил Борис Михайлович.

— Они ищут вас.

— Я знаю.

— Вы отправили файл.

Борис Михайлович кивнул.

Алексей ждал, что дальше будет объяснение. Не пафосное, нет. Борис вообще не умел говорить пафосно. Но хотя бы какая-то фраза, которая позволит понять, что это было: отчаяние, злость, расчёт, профессиональная необходимость.

Борис Михайлович снял очки и положил их на папку.

— Я подготовил выгрузку, — сказал он. — И отправил.

— Там узнаваемые кейсы.

— Да.

— Там фрагменты профилей.

— Да.

— Там личные истории людей, которые не соглашались становиться материалом.

— К сожалению - да.

Каждое «да» звучало спокойно. Не как защита. Как отметка в описи.

Алексей почувствовал, что злится.

— И вы решили, что это нормально?

— Нет.

— Тогда зачем?

Борис Михайлович посмотрел на него.

— Потому что через несколько часов институт должен был передать городу двадцать фамилий. С печатью научной обоснованности. А потом архив бы начал становиться аккуратнее. Из него исчезли бы не документы. Из него исчезла бы последовательность.

— Вы не могли знать, что после публикации всё остановится.

— Я не думал, что всё остановится.

— Тогда чего вы хотели?

Борис Михайлович ненадолго задумался.

— Чтобы это нельзя было сделать тихо.

Алексей сел напротив.

— А люди? Женщина, которая узнала себя в истории про воду? Мужик с ямами? Светина мать, если там найдётся что-то похожее? Они теперь тоже не смогут жить тихо.

— Я знаю.

— Нет, вы говорите так, как будто знаете, что есть цена. А цена — это они.

— Да.

Алексей замолчал.

Борис Михайлович не оправдывался. И от этого спорить было труднее. С человеком, который начинает объяснять необходимость, можно бороться. Можно ловить его на словах, показывать, где он подменяет боль принципом. А Борис просто сидел и признавал: да, вред есть. Да, он сделал. Да, хорошие последствия не отменят плохих.

— А прятать — значит безопасно? — спросил он.

Алексей поднял глаза.

— Что?

— Вы сказали: люди теперь не смогут жить тихо. Это правда. Но до этого они жили тихо только в том смысле, в каком документы лежат тихо в закрытой папке. Их уже описали. Их уже передали в систему. Их уже готовились превратить в приоритетные единицы. Просто им об этом не сообщили.

— «Видно — не значит понятно», — сказал Алексей.

— Согласен.

— Они сейчас увидят обрывки. Начнут искать виноватых. Вы видели комментарии?

— Видел.

— Там уже называют всех сотрудников НИИ…

— Да.

— Там люди радуются, что «всё вскрыли», и одновременно пытаются угадать, кто в кейсах. Они делают ровно то, против чего вы якобы…

— Я не говорил «якобы».

— Хорошо. Против чего вы выступили.

Борис Михайлович кивнул.

— Утечка не делает людей лучше, Алексей Сергеевич. Она делает скрытое видимым. Иногда этого достаточно, чтобы началось плохое. Иногда — чтобы стало невозможно продолжать прежнее. Я не знаю, что будет здесь.

— Отличный план.

— Нет. Плохой.

В этом коротком слове наконец прорезалась усталость. Не театральная, не героическая. Просто Борис Михайлович выглядел старым человеком, который слишком долго хранил документы, чтобы верить, будто люди становятся мудрее от доступа к ним.

— Я не считаю себя правым, — продолжил он. — Я считаю, что дальше молчать было неправильно.

Алексей хотел спросить, чем эти две вещи отличаются. Но в архиве вопрос вдруг показался слишком молодым.

В дверь постучали.

Сначала осторожно. Потом уже не очень.

— Борис Михайлович? — раздался голос Лидии. — Откройте, пожалуйста.