Энциклопедия Человеческого Д***изма. Без согласования (СИ) - Мартовский Вадим (лучшие книги без регистрации .txt, .fb2) 📗

— Ты сейчас пытаешься сохранить следы или не оставить?

Игорь посмотрел на него устало.

— Я пытаюсь не дать им сделать из первого, кто кликнул, источник утечки.

На экране телефона архив уже распаковали. Кто-то выложил содержимое отдельными папками. Заголовки выглядели скучно и потому страшно: «Протоколы», «Методические материалы», «Исторические редакции», «Приложения», «Кейс-листы».

Сначала люди читали не всё. Люди вообще редко читают всё, если можно найти папку с названием «Кейс-листы» и сразу перейти туда.

В комментариях уже шли скриншоты.

Фрагмент анкеты: женщина из Северного сектора, неоднократные обращения по воде, «устойчивая эмоциональная фиксация на теме коммунальной несправедливости».

Кейс о мужчине, который снимал ямы на дороге и выкладывал видео в местный паблик: «визуальная репликация инфраструктурного недоверия».

Анонимизированная история матери школьника: «склонность к мобилизации горизонтальных связей в условиях дефицита институционального ответа».

Под каждым фрагментом люди писали одно и то же разными словами.

Это же я.

Это моя мать.

У нас ровно так было, вплоть до поликлиники.

Они не анонимизировали ничего, они просто убрали фамилию и оставили весь район.

Света читала молча. Лицо у неё было совершенно неподвижным, но Алексей заметил, что она сжимает телефон обеими руками.

— Там есть что-то про нас? — спросил Максим.

— Пока нет, — ответил Игорь.

— «Пока» — хорошее слово, — сказал Егор. — В нём нет паники. Только предварительное помещение паники в перспективу.

Максим стоял у двери в куртке. Он, судя по всему, только пришёл и ещё не успел снять шарф. В коридоре уже собирались люди: кто-то шептался, кто-то звонил, кто-то открыто снимал экран телефона на второй телефон — старая народная технология сохранения того, что сейчас запретят.

— Там есть протокол тренинга, — сказал Максим.

— Какого? — спросила Света.

— Моего.

Он нашёл файл быстрее остальных. Алексей увидел скриншот, который уже успели вытащить в отдельный пост.

Фрагмент протокола тренинга «Безопасная профессиональная коммуникация».

Участнику М. Селезнёву рекомендовано исключить из неформального речевого употребления обсценные и уничижительные обозначения, включая слово «долбоеб» и производные, как создающие ложную иллюзию понятности и препятствующие точной классификации наблюдаемых поведенческих моделей.

Ниже был второй фрагмент.

Использование бытовой обсценной номинации допускается исключительно в аналитических целях при цитировании внешней речи, без самостоятельного оценочного присвоения субъектам исследования.

В чате под скриншотом уже появился мем. На нём стоял лабораторный халат, а рядом — человек с огромной головой, в которой вместо мозга была табличка Excel. Подпись гласила:

«Называть нельзя. Исследовать можно».

Егор прочёл и сел.

— Быстро работают.

— Что именно смешного? — спросил Максим.

— Ничего. Это я по инерции.

Максим продолжал смотреть в телефон.

— Они выложили весь тренинг?

— Не весь, — сказал Игорь. — Фрагменты.

— Этого достаточно.

— Для чего?

Максим поднял глаза.

— Чтобы все поняли, что я сидел там и кивал.

Никто не ответил.

Алексей подумал, что именно в этом и была сила утечки: она не объясняла. Она выдёргивала куски и бросала их людям. Одни узнавали себя. Другие своё учреждение. Кто-то — знакомую фразу из районного чата. А кто-то — собственную глупость, сказанную на рабочей встрече, когда казалось, что она растворится в стенах института.

А потом приходило самое простое слово.

Долбоеб.

Не научное. Не точное. Не годное для методического письма. Зато такое короткое, что помещало в себя и злость, и облегчение, и желание наконец не разбираться в деталях.

В одном из каналов женщина написала:

То есть вы собирали наши жалобы, называли нас «источниками» и ещё запрещали сотрудникам произносить слово, которым сами всё это считали?

Ей ответили:

Они не нас считали. Они изучали долбоебизм как явление, просто боялись назвать.

Следом кто-то написал:

А может, они изучали не долбоебизм, а нас. И это гораздо хуже.

Алексей остановился на этой фразе.

Егор заглянул ему через плечо.

— Видно — не значит понятно, — сказал Алексей.

— Это ты сейчас про них или про нас?

— Про всех.

В кабинет вошла Лидия.

Она была без пальто, хотя на улице стоял мороз, и с мокрыми волосами у висков, будто спешила так, что не успела нормально высохнуть после душа. В руках у неё был планшет. На экране мигало сразу несколько уведомлений.

— Все телефоны убрали, — сказала она.

Егор поднял свой.

— Уже поздно. Он у нас в руках.

— Я не шучу.

— Я тоже.

— Егор.

Он положил телефон экраном вниз.

— Что происходит? — спросила Света.

— Вводится режим служебной проверки. Доступ к части систем ограничен. Все внешние коммуникации — только через пресс-службу. Никаких комментариев, перепостов, объяснений, даже если вас спрашивают знакомые.

— А если спрашивают, почему моя мать узнаёт себя в вашем анонимизированном кейсе? — спросила Света.

Лидия посмотрела на неё.

— Тогда вы говорите, что не можете комментировать материалы, происхождение и полнота которых не установлены.

— Отличная фраза, — сказал Егор. — Главное, человек после неё точно почувствует, что его услышали.

— Егор, сейчас не время.

— А когда? Когда нас попросят составить новую версию словаря для возмущённых граждан?

Лидия положила планшет на стол.

— Город снял с повестки вопрос о двадцати.

На секунду в комнате стало тихо.

— Снял? — переспросил Максим.

— Временно. Куратор требует перечень сотрудников, имевших доступ к данным, и полные журналы действий по архивному, методологическому и аналитическому контурам.

— То есть теперь список нужен не людей из города, а нас, — сказал Алексей.

— Формально — сотрудников с доступом.

— Формально — это те же люди, — ответил Егор.

Игорь уже открыл ноутбук.

— Я могу подготовить логи.

— Ты ничего не готовишь один, — сказала Лидия. — Всё через службу безопасности.

— Служба безопасности не знает структуру архивного контура.

— Теперь узнает.

— Она не поймёт, что именно искать.

— Игорь.

— Нет, Лидия Аркадьевна, это важно. Если они просто выгрузят журналы, там будет тысяча случайных обращений. Архивом пользуются не так, как базой данных. Люди открывают папки, сравнивают редакции, ищут связанные документы. По логам можно сделать виноватым кого угодно.

— Поэтому и будет проверка.

— Поэтому виноватым станет тот, кого легче всего назначить.

Алексей смотрел на Игоря и думал, что тот сейчас говорит не как технический специалист. Технический специалист обычно верит, что правильная структура данных может кого-то спасти. Сейчас Игорь впервые говорил так, будто структура уже принадлежала не ему.

— У кого был доступ к архиву? — спросила Света.

Лидия помедлила.

— У Бориса Михайловича. У двух сотрудников фонда. У части методологии. У Игоря — к техническим журналам, не к самим материалам. У меня — к отдельным служебным папкам.

— И у вас, — сказала Света.

— Да.

— А у меня? — спросил Алексей.

— У вас был просмотр части материалов через проектный доступ.

— То есть подозреваемых достаточно, — сказал Егор. — Прекрасно.

На экране Светиного телефона появилось новое уведомление. Она взглянула — и резко села.

— Журналисты.

— Что? — спросила Лидия.

— Мне пишут из «Городской среды». Спрашивают, могу ли я прокомментировать методику формирования профилей.

— Не отвечайте.

— Они уже нашли людей. Женщину из кейса по воде. Мужчину с ямами. Мать школьника.

— Не отвечайте, — повторила Лидия.