Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗

— А пуговица?

Сорока помолчала.

— Пуговице тоже было неудобно.

— Верни.

— Это моя доля.

— Какая доля?

— Доля старшего оценщика, — Гортензия выпрямилась, расправив хвост. — Агата мне всегда платила долю. Одну вещь в неделю. На мой выбор.

— Агата тебе платила одну вещь в неделю, — повторила я. — Из лавки, где правило номер один — отдавать вещь тому, кому она нужна.

— Мне она нужна.

— Зачем тебе пуговица?

— Она красивая, — сказала Гортензия так, будто это был исчерпывающий ответ. И, если подумать, это и был исчерпывающий ответ. Я сама полчаса назад отложила эту пуговицу именно поэтому.

Мы смотрели друг на друга. Сорока не моргала. Я — тоже.

— Хорошо, — сказала я. — Пуговица — твоя. Ложечку — верни.

— Ложечку — завтра.

— Сегодня.

— Ей ещё неудобно.

— Гортензия, если я не найду триста сорок крон, господин Марро получит этот дом вместе с тобой. Как ты думаешь, он будет платить тебе одну вещь в неделю?

Сорока перестала перебирать лапами. Перья на загривке приподнялись, а потом медленно опали. Она долго смотрела на меня, и в её чёрных глазах я снова увидела крошечные серебряные отблески.

Потом она молча нырнула куда-то за подсвечник, повозилась там и вынырнула с ложечкой в клюве. Слетела на прилавок, положила ложечку передо мной и отступила на шаг.

— Только пуговицу, — сказала она тихо. — Пуговицу оставь.

— Оставлю.

— И не продавай меня Марро.

— Я тебя никому не продам, — ответила я. — Ты не вещь.

— А что я?

Я задумалась. Вопрос был серьёзный.

— Ты сотрудник, — сказала я наконец. — Старший оценщик, как ты сама говоришь. Сотрудников не продают. Их иногда увольняют, но для этого нужен повод. Например, хищение имущества работодателя в особо крупном размере.

— Пуговица — не крупный.

— Поэтому ты ещё здесь.

Сорока подумала, решила, кажется, что это справедливо, и улетела обратно на подсвечник. Ложечку я вернула на полку. Через десять минут, когда я снова сверялась со списком, ложечка была на месте. Пуговицы не было. А под стропилами, где у Гортензии, видимо, был тайник, кто-то тихо и довольно урчал.

К вечеру первого дня описи у меня было сто восемнадцать позиций. К утру второго, когда я пересчитала их заново, стало сто двадцать три. Новые пришли ночью: детская книжка с картинками, мундштук, наволочка с вышитыми инициалами, медная пуговица от мундира и бутылочка из-под духов, пустая, но всё ещё пахнущая фиалками. Ни одна из них не была такой тяжёлой, как кольцо. Кольцо лежало в своей коробочке на краю прилавка и молчало так громко, что я слышала его через всю лавку.

* * *

Девчонка появилась на второй день, около полудня. Без стука — то есть она постучала, но так, как стучат люди, которые не уверены, что за дверью кто-то есть, и заранее на это злятся: раз, пауза, ещё раз сильнее.

— Как придётся, — прокомментировала Гортензия с полки. — Посыльная.

Колокольчик звякнул. На пороге стояла девушка лет шестнадцати-семнадцати: худая, остроносая, в мужской кепке, надвинутой на брови, в куртке на два размера больше и в сапогах — я сразу это заметила — тоже не по ноге: она стояла, чуть поджимая пальцы, чтобы сапоги не сваливались. Из-под кепки торчали рыжевато-русые прядки. На плече у неё висела потёртая кожаная сумка с медной бляхой. На бляхе была выбита почтовая труба.

— Дом семь? — спросила она, глядя не на меня, а на полки. Глаза у неё забегали, как у ребёнка в кондитерской. — Лорис?

— Лорис. То есть да, дом семь.

— Вам письмо, — она порылась в сумке, достала серый конверт с синей казённой печатью. Протянула, но не отдала. — Два медяка.

— За что?

— За доставку.

— Разве почта не платная для отправителя?

— Для отправителя — да, — девчонка шмыгнула носом. — Только на вашу улицу почта не ходит. Улицы-то нет. Письма сюда лежат на центральном почтамте в ящике «Недоставленное, адрес не существует». Раз в неделю я этот ящик разбираю и разношу, кому смогу. За два медяка. Это не почта. Это я.

— То есть почтамт тебе за это не платит.

— Почтамт мне за это даёт ящик разбирать, — девчонка пожала плечами. — Ну и всё. Остальное — моя работа. Вы мне два медяка, я вам письмо. Честно.

Я посмотрела на неё. Девица, лет семнадцать. Состояние — удовлетворительное, следы систематического недоедания. Сапоги чужие. Куртка чужая. Взгляд — свой. Цепкий, быстрый, оценивающий. Если бы у меня в аукционном доме были стажёры с таким взглядом, из них вышли бы хорошие эксперты. Или хорошие мошенники. Тут как повезёт.

— Сейчас, — сказала я.

Касса открывалась поворотом медной ручки. Внутри, в деревянных ячейках, лежало Агатино наследство: три кроны, семь серебрушек и четыре медяка. Я отсчитала два медяка — маленькие, коричневые, с дыркой посередине, — и протянула девчонке. Она взяла их быстро, как воробей хватает крошку, и только после этого отдала конверт.

— А вы новая хозяйка? — спросила она, не уходя. — Старая померла, говорят.

— Говорят.

— Я её знала немножко. Она мне один раз варенья дала. И шарф, — девчонка оттянула ворот куртки: под ним действительно был шарф, полосатый, вязаный. — Говорила, что шарф меня ждал. Чудная была.

— Как тебя зовут?

— Мира.

— А фамилия?

— Нету, — Мира снова пожала плечами. — В приюте на Пятой набережной давали фамилию по месяцу, когда подкинули. Мне дали Вересковая. Но я её не ношу. Глупая.

— Мира, — обратилась я к девчушке. — ты умеешь читать?

— Обижаете, — она даже кепку сдвинула на затылок от возмущения, и я увидела, что у неё веснушки — густые, будто кто-то брызнул краской с кисти. — Я ж письма разношу. Как бы я их разносила?

— А писать?

— Умею. Некрасиво только.

— Считать?

— До тыщи. А дальше — с бумажкой.

Я помолчала. Потом посмотрела на конверт, который держала в руках. Казённый, серый. На нём было напечатано: «Земельная управа города Лавьер. Отдел реестра владений. Лицу, именующему себя владельцем дома семь по Улице Трёх Лун (если таковое лицо существует)».

«Если таковое лицо существует». Прекрасно.

Внутри, на казённом бланке с прочерками, было вписано от руки:

«Настоящим уведомляем, что в Земельную управу поступили сведения о вступлении некоего лица в права наследования на дом семь по Улице Трёх Лун. Учитывая, что Улица Трёх Лун не значится в реестре улиц, кварталов и владений города Лавьер, а следовательно, дом семь по указанной улице не существует, а следовательно, вступление в права на него не может быть совершено, предлагаем вышеупомянутому лицу в течение десяти дней явиться в отдел реестра (приёмные часы: по вторникам и четвергам с десяти до полудня) для подтверждения существования улицы, дома и себя лично. Ведущий служащий отдела реестра, П. Пим».

— Подтверждения существования себя лично, — сказала я вслух.

— Это они всем так пишут, — произнесла Мира. Она уже, оказывается, стояла рядом и читала через моё плечо. Я даже не заметила, когда она подошла. — Господин Пим. Он всем так пишет. Меня однажды тоже попросил подтвердить существование, когда я ему письмо из ящика принесла. Я ему говорю: «Я ж стою перед вами». А он: «Это не является документальным подтверждением».

— И как ты подтвердила?

— Никак. Ушла. Я существую и без его бумажки, — гордо произнесла Мира. И тут же добавила, глядя на прилавок: — Это у вас там сыр?

Это был сыр. Остатки вчерашнего Мартиного завтрака, завёрнутые в полотенце, и половина булки. Я посмотрела на Миру. На то, как она смотрит на сыр. И как держит руки в карманах — чтобы не взять.

— Ешь, — кивнула я.

Её не нужно было упрашивать. Она смела сыр и булку за минуту, стоя, сначала аккуратно, потом всё быстрее, а когда закончила, собрала крошки с полотенца в ладонь и отправила в рот. Гортензия наблюдала за этим с полки с выражением глубокого уважения.

— Мира, — обратилась я к девчушке, когда она дожевала. — Мне нужна помощница.