Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗

Правила были пронумерованы. Их было шесть.

Первое. Вещь отдаётся тому, кому она нужна. Не тому, кто хочет, и не тому, кто больше заплатит.

Второе. Цена вещи — то, что человек готов за неё отдать. Это не всегда деньги.

Третье. Не отдавай вещь тому, кто хочет обратить её против того, кто её забыл.

Четвёртое. Не трогай вещи без нужды. Они это чувствуют.

Пятое. Подвал не открывать.

Шестое было написано другим почерком. Крупным, корявым, неровным, как будто писали не пером, а… Я наклонилась ближе.

Шестое. Сороку кормить орехами, а не обещаниями.

Я медленно подняла голову к верхней полке.

— У меня лапки, — сказала оттуда Гортензия. Своим голосом. — Но, если очень постараться, — когти.

Дария смотрела на это без выражения. Я решила, что это у неё, наверное, и есть выражение.

— Почему нельзя открывать подвал? — спросила я.

— Это одно из немногих правил, которые не нуждаются в объяснении, — ответила Дария. — Их выполняют.

— Мне это не нравится.

— Это не обязано вам нравиться, — Дария закрыла папку. — Последнее. Вы, вероятно, хотите знать, можете ли вернуться.

Я хотела. Я хотела этого так сильно, что до этой секунды не позволяла себе об этом думать. Потому что если бы позволила, то пришлось бы признать, что мне, вообще-то, не очень есть куда.

— Да, — прямо ответила я.

— Можете. Один раз, — Дария говорила спокойно и ровно, как зачитывают пункт договора. — Улица привела вас. Улица отпустит. Дверь, через которую вы пришли, откроется ещё раз — в Ночь Чёрной Луны. В полночь. Если вы пройдёте через неё, вы окажетесь там, откуда пришли, в тот самый вечер, с тем самым пакетом. Почти без потери времени. Улица аккуратна.

— А если не пройду?

— Тогда останетесь здесь.

— Насовсем?

— Насколько мне известно, — произнесла Дария. — Да. Других дверей нет. Дороги закрыты.

— Какие дороги?

Дария не ответила. Она смотрела на меня, и рука её — я заметила — коснулась медальона на груди. Коротким жестом, почти незаметным, как люди трогают крестик или обручальное кольцо, когда о них не думают.

— Это не по моей части, — ответила она.

— Дария, — сказала я. — Моя мать. Ирэна Лорис. Вы её знали?

— Знала.

— Она была отсюда?

— Она родилась в этом доме, — Дария убрала перчатки с папки. — В комнате на третьем этаже, окнами во двор. Агата принимала роды сама, потому что повитуха застряла в арке. Ирэна ушла через ту же дверь, что и вы, тридцать пять лет назад. Остальное — не мой разговор, госпожа Соколова.

— Почему все мне это говорят? — голос у меня сорвался, я это услышала и разозлилась ещё больше. — Марта говорит: «Не мой разговор». Вы говорите: «Не по моей части». Сорока молчит, хотя она, кажется, вообще никогда не молчит. Кто-то же должен мне рассказать? Чей это разговор?

Дария помолчала. Потом сказала, и голос её впервые стал по-настоящему другим, не мягче даже, а глубже:

— Её. Вашей матери. А её здесь нет. Есть вещи, госпожа Соколова, которые никто не имеет права пересказывать за другого. Даже из лучших побуждений. Особенно из лучших. Вы поймёте. Лавка вам поможет.

— Лавка, — повторила я. — Вы говорите о ней, как о человеке.

— Нет, — покачала головой Дария. — Я говорю о ней, как о лавке. Это вы пока думаете о ней как о здании.

Она снова раскрыла папку и выложила передо мной последние бумаги: заявление о принятии наследства, опись, обязательство. Пододвинула чернильницу.

— Прошу. Если вы решите принять наследство. Если нет — я оставлю вам бумагу об отказе, она понадобится в Ночь Чёрной Луны, чтобы улица вас отпустила без претензий.

Я взяла перо. Оно было стальное, острое, непривычное. Повертела в пальцах.

Пятьдесят два дня. Долг в триста сорок крон. Три кроны в кассе. Улица, которой нет. Лавка, полная чужих воспоминаний, от одного прикосновения к которым у меня идёт носом кровь. Покупатель, который подал прошение раньше, чем хозяйка умерла. И дверь, которая откроется один раз.

Я могла подождать. Прожить эти пятьдесят два дня тихо, есть Мартины булки, отдать долг — ну, сколько смогу, — и в полночь Чёрной Луны уйти обратно в свой подъезд, к контейнерам и кошке Дусе. Вернуться в тот самый вечер. Будто ничего не было. И завтра — поискать работу в ломбарде. Если Глеб не написал служебную записку.

Или могла…

— Я прочитаю всё, — произнесла я. — Можно?

— Нужно, — кивнула Дария.

Я читала сорок минут. Заявление было на полстраницы. Опись — на семь. Обязательство — на две, но с приложением. В приложении, мелким шрифтом, нашлось, что наследник принимает на себя «все обязательства лавки перед лицами, оставившими в ней вещи, буде таковые лица явятся», и это показалось мне странным, но справедливым. Ещё там нашлось, что в случае неисполнения условий до Ночи Чёрной Луны «содержимое лавки подлежит передаче покупателю вместе с домом», и это мне не понравилось совсем.

Всё это время Дария стояла у прилавка, не садясь — я ей не предложила, сообразила только через полчаса, предложила, она ответила «благодарю, я постою», — и ждала. Гортензия сидела на полке и не шевелилась. Где-то в глубине лавки тихо тикали несколько часов из тех, что ещё шли. Солнечные полосы на полу медленно ползли вправо.

Наконец я подняла голову.

— Пункт семь приложения, — произнесла я. — «Содержимое лавки подлежит передаче покупателю вместе с домом». Значит, если я не справлюсь, господин Марро получит не только дом, но и всё это. — Я обвела рукой полки. — Всё, что здесь лежит и ждёт.

— Да.

— И правила? Правила тоже перейдут?

— Правила, — ответила Дария. — Перейдут с лавкой. Но господин Марро не обязан будет их выполнять. Закон Лавьера не признаёт правил, вписанных в гроссбух, за юридическую норму.

Я посмотрела на варежку. Она лежала на полке, красная, маленькая. Ждала. Тридцать лет ждала девочку, которая нашлась в метели.

Я подумала о том, какую цену господин Марро назначил бы на эту варежку. Подумала о том, кто купил бы её и зачем. Подумала о человеке, который подаёт прошение на дом за два дня до смерти хозяйки и потом дважды ссылается на ошибку секретаря.

И подумала ещё — уже не как оценщица, а просто так, — что сегодня утром я ела булку с маком и мне было хорошо. Целую секунду.

Я обмакнула перо в чернильницу и подписала заявление.

— Я остаюсь. До Ночи Чёрной Луны. Посмотрим, что получится.

Дария взяла бумагу, просушила подпись промокательной бумагой, сложила в папку.

— Это временно, — добавила я. Не ей, а скорее себе. — Просто чтобы разобраться.

— Разумеется, — сказала Дария Вель.

Сказала она это совершенно ровно. Без единой интонации. И именно поэтому я почти услышала, как где-то на верхней полке Гортензия давится смехом в шляпную коробку.

Дария надела перчатки — по одному пальцу. Взяла трость под мышку. Пошла к двери.

На пороге она остановилась, не оборачиваясь.

— Госпожа Соколова. Я живу и работаю в доме два, в начале улицы, у арки. Открыто с девяти до пяти, перерыв с часу до двух. В перерыв я не принимаю. Если понадобится что-то срочно, в любое другое время — стучите три раза.

— Спасибо.

— И ещё, — она чуть повернула голову, и я увидела её профиль, острый, как на старинной монете. — Ваша мать тоже говорила: «Это временно».

Колокольчик звякнул. Дверь закрылась.

Я так и осталась стоять у прилавка с пером в руке. Потом медленно положила перо на подставку. Посмотрела на Гортензию. Гортензия смотрела в стену с таким видом, будто там было что-то необыкновенно интересное.

— Что это значит? — спросила я.

— Это значит, — ответила сорока. — Что Дария сегодня в хорошем настроении. Обычно она уходит, не прощаясь.

Я хотела сказать что-то ещё. Что-нибудь резкое — про то, что меня окружают люди и птицы, которые знают о моей жизни больше, чем я, и считают, что это нормально. Но не сказала. Потому что в этот момент посмотрела на прилавок.