Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗

Утром, когда я сметала крошки после завтрака, на прилавке не было ничего, кроме гроссбуха, весов и кассы. Я помнила это точно. Я ещё протёрла латунную окантовку рукавом, потому что на ней было пятно.

Теперь рядом с весами лежало кольцо.

Золотое, гладкое, тонкое, без камня. Обручальное. Немного стёртое с одной стороны — так стираются кольца, которые не снимают годами. К нему была привязана бирка, и почерк на бирке был свежий, мелкий и круглый, тот же, что ночью на шали.

Кольцо обручальное, золото. Забыто той, что забывает себя. Ждёт.

Я не стала его трогать. Не потому, что боялась крови из носа, хотя и поэтому тоже. А потому, что, даже не касаясь, даже стоя в двух шагах, я чувствовала от него — не знаю, как это назвать. Холод. Тоску. Такую тяжёлую, что она давила на виски.

— Гортензия, — тихо произнесла я. — Откуда это?

Сорока спустилась на прилавок. Осторожно, боком, обошла кольцо по широкой дуге, разглядывая. Перья у неё на загривке приподнялись.

— Не знаю, — сказала она, и это, кажется, было для неё самое неприятное признание за много лет. — Его не было. Я бы знала. Я всё знаю. Оно пришло сейчас. Пока вы с Дарией бумажки подписывали.

— Так бывает?

— Бывает, — ответила Гортензия неохотно. — Вещи приходят, когда их забывают. Только обычно ночью, тихо, и обычно они не такие… — она поискала слово. — Не такие тяжёлые.

Глава 4. Инвентаризация

Когда не знаешь, что делать, — составь опись.

Это правило я вывела для себя на втором году работы, когда мне впервые принесли на экспертизу содержимое целой квартиры. Квартира была на Петроградской, хозяин умер, наследники — трое детей от разных браков — ненавидели друг друга так, что делить вещи согласились только через независимого эксперта. Я тогда стояла посреди гостиной, заставленной шкафами, комодами, горками и этажерками, и чувствовала себя ребёнком на берегу моря, которому велели пересчитать песок. А потом взяла блокнот и начала с левого угла.

Через неделю наследники получили сорок страниц описи с фотографиями, датировками и оценками. Ещё через неделю двое из троих впервые за двадцать лет сели вместе пить чай — над бабушкиным сервизом, который никто не хотел отдавать. Опись тут была ни при чём, конечно. Но мне нравилось думать, что немного при чём.

Здесь у меня не было ни фотоаппарата, ни компьютера, ни даже нормального блокнота. Зато под прилавком нашлась стопка серой обёрточной бумаги, огрызок графитового карандаша и нож, чтобы его точить. И пятьдесят два дня. Нет, уже пятьдесят один: пока Дария читала со мной бумаги, прошёл почти весь вчерашний день, а сегодняшнее утро я потратила на то, чтобы вымыть пол наверху и понять, как работает местный водопровод. Водопровод работал, но с характером: горячая вода текла только после того, как постучишь по трубе, а холодная — только если не стучать.

Кольцо я убрала. Не руками — взяла его через носовой платок, найденный в ящике прилавка, и переложила в маленькую деревянную коробочку с бархатным дном. Коробочку поставила на дальний край прилавка. Даже через платок пальцы заломило холодом, а виски сдавило, будто я надела тесную шапку.

— Ты собираешься всё это записывать? — спросила Гортензия, наблюдая за тем, как я расчерчиваю лист бумаги на столбцы.

— Да.

— Всё?

— Всё.

— Агата ни разу не записывала всё.

— Поэтому у неё в описи написано «неисчислимо».

Гортензия подумала.

— Это оскорбление?

— Это констатация, — я провела последнюю линию. Столбцы: номер, наименование, материал, состояние, место на полке, примечание. Колонку «оценка» я пока оставила пустой. Оценивать вещи, к которым я боюсь прикасаться, было бы непрофессионально. — Если я хочу, чтобы этот дом не забрал господин Марро вместе со всем содержимым, я должна знать, что здесь есть. Это первое. Второе — мне нужны деньги. Триста сорок крон. Значит, что-то придётся продавать.

— Ты не можешь продавать вещи, — сказала Гортензия. — Правило первое. Вещь отдаётся тому, кому она нужна.

— Значит, я найду тех, кому они нужны.

— А если им не нужно?

— Значит, буду искать дальше, — я взяла карандаш. — Гортензия, я восемь лет занималась тем, что искала, кому нужна вещь, которую больше никто не хочет. Ты не представляешь, сколько на свете людей, которые ищут ровно ту чайную ложку, которой у них не хватает в комплекте.

Сорока посмотрела на меня с новым интересом. Потом слетела на полку, где лежала связка столового серебра, перевязанная бечёвкой, и задумчиво склонила голову над ложками.

— Не смей, — сказала я сороке.

— Я просто смотрю.

— Смотри с расстояния в полметра.

Гортензия обиженно отошла на расстояние в полметра. Ровно. Я проверила.

* * *

Левый угол у входа. Полка первая снизу.

Зонт мужской, чёрный, ткань — шёлк, ручка — кость, спицы — сталь, частично погнуты. Бирка: «Забыт у театра». Место: крючок у двери. (Примечание: накануне висел у часов.)

Зонт дамский, серый, ткань — хлопок, ручка — дерево, лакированное. Бирка: «Забыт под дождём, когда дождь кончился». Место: крючок у двери.

Галоши, пара, резина. Размер — маленький. Бирка: «Забыты в гостях». Место: пол.

Я писала, не касаясь вещей пальцами. Где нужно было перевернуть или подвинуть, я брала их через платок или поддевала карандашом. Это замедляло работу втрое, но после варежки мне не хотелось рисковать. Вещи вели себя смирно. Почти все.

К обеду я описала две полки по левой стене. Шестьдесят три предмета. Перчатки, шарфы, носовые платки, пуговицы в жестянке (пуговицы я считала отдельно и сбилась на двухсот двенадцати, после чего записала: «пуговицы разные, ок. 200, жестянка из-под леденцов»), три пенсне, детская погремушка, пояс от платья без платья, пять разных ключей на общей верёвочке, щётка для волос, губная гармошка. Всё старое, всё потёртое, всё — с бирками. Некоторые бирки были совсем истлевшие, и я их записывала как «бирка нечитаема». Одна бирка гласила: «Забыт нарочно. Не ждёт». Под ней лежала мужская фетровая шляпа с широкими полями. Бирка мне показалась самой честной из всех.

Я спустилась с табуретки, потянулась, хрустнув спиной, и пошла к началу, чтобы свериться.

Первая полка снизу, левый угол.

Зонт мужской, чёрный, — на месте.

Зонт дамский, серый, — на месте.

Галоши — на месте.

Подставка для яиц, фарфоровая, в виде курицы…

Подставки для яиц в виде курицы в моём списке не было.

Я перечитала список. Перечитала ещё раз. Посмотрела на полку. Курица смотрела на меня нарисованным глазом. К её фарфоровой лапке была привязана бирка: «Забыта на даче. Ждёт». Чернила свежие.

— Гортензия.

— Не я, — немедленно ответила сорока с верхней полки. — У меня лапки.

— Я знаю, что не ты. Она здесь была утром?

— Нет. Она пришла, пока ты описывала пенсне. Я видела.

— И ничего не сказала?

— Ты была очень занята, — Гортензия перебрала лапами. — И у тебя было такое лицо… Агата так делала, когда считала деньги. Её тоже нельзя было отвлекать.

Я вписала курицу в конец списка. Номер шестьдесят четыре. Поставила рядом звёздочку и пометку: «Пришла в процессе». Потом подумала, и в самом верху листа приписала мелко: «Инвентаризация не окончательна. Объект пополняется самостоятельно».

Через полчаса, когда я дошла до следующей полки и снова вернулась к началу, оказалось, что из списка исчезли две вещи. Вернее, не из списка — список был на месте, — а с полки. Ложечка для соли, серебряная, позолоченная внутри, и одна пуговица — перламутровая, с латунной ножкой, которую я специально вынула из жестянки и описала отдельно, потому что она была красивая.

Я медленно повернулась и подняла голову.

Гортензия сидела на подсвечнике в виде дерева, и у неё был такой невинный вид, какой бывает только у очень виноватых.

— Гортензия.

— Я не брала.

— Пуговицу.

— Не брала.

— И ложечку.

— Ложечку, — с достоинством сказала сорока. — Я не брала. Я взяла её на хранение. Ей было неудобно на полке. Там сквозняк.