Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗
Она замерла.
— Какая помощница?
— Для описи. Вот, — я показала на исписанные листы, на полки, на огрызок карандаша. — Мне нужно описать всё, что здесь есть. Всё, до последней пуговицы. Мне нужен кто-то, кто будет записывать, пока я диктую, кто будет залезать на верхние полки, потому что табуретка у меня одна и она качается, и кто будет бегать по поручениям. Я не могу много платить. Три медяка в день. И обед.
— Три медяка, — повторила Мира медленно. — И обед.
— И обед. Каждый день.
— А ужин?
Я подумала о трёх кронах в кассе.
— Иногда ужин.
Мира смотрела на меня. Я видела, как она считает в уме — быстро, губами, как считают люди, привыкшие считать каждую монету. Три медяка в день — это двадцать один в неделю. Плюс обед. Плюс иногда ужин. Плюс крыша над головой на всё рабочее время, тёплая, с сорокой и сыром.
— А почту мне разносить можно будет? — спросила она. — Раз в неделю? Это тоже деньги.
— Можно.
— И меня никто не будет хватать за руки? — это она спросила совсем другим голосом, тихим и ровным. — В смысле, если я сюда буду ходить. Вы не подумаете, что я тут что-то взяла? Потому что я ничего не беру. Никогда. Ну… давно не беру.
Я посмотрела на неё внимательно. И на Гортензию — краем глаза. Гортензия сидела на подсвечнике и, кажется, очень старалась не смотреть в сторону пуговицы.
— Здесь, — произнесла я. — Уже есть сотрудник, который берёт. Второго такого лавка не потянет. Так что, если ты пообещаешь не брать, я пообещаю не думать.
Мира фыркнула. Потом протянула руку — через прилавок, решительно, как мужчины на бирже, — и я пожала её. Рука была тонкая, холодная и неожиданно сильная.
— Это временно, — ответила я, сама не зная, кому это объясняю. — Пока опись не закончим.
— Ну конечно, — сказала Мира. И стянула кепку.
* * *
С Мирой дело пошло вдвое быстрее. Она записывала под диктовку, высунув кончик языка, буквами крупными и кривыми, но разборчивыми. Лазила на верхние полки, цепляясь за стойки, как кошка. Ничего не роняла. Ничего не брала. И задавала вопросы — множество вопросов, по каждой вещи.
— А почему эта перчатка «забыта на балу», а эта «забыта нарочно»?
— Не знаю.
— А кто бирки пишет?
— Лавка.
— А как лавка пишет? У неё же рук нет.
— Мира, у сороки тоже рук нет, а она ворует.
— Я не ворую, — произнесла Гортензия с полки. — Я храню.
— А почему вы через платок трогаете?
На этот вопрос я ответила не сразу. Я стояла на табуретке у полки с часами и, придерживая платком, поворачивала маленький дорожный будильник в кожаном футляре, чтобы прочитать гравировку.
— Потому что они кусаются, — сказала я наконец.
— Вещи?
— Не все. Некоторые.
Мира посмотрела на будильник с подозрением. Потом на меня. Потом сказала:
— Вы не здешняя.
Это было сказано без вопроса и без обвинения. Просто как факт. Я чуть не уронила будильник.
— С чего ты взяла?
— Вы говорите странно. Всё понятно, но странно. Как будто слова сначала в голове переворачиваете. Платье на вас Мартино, я его знаю, она в нём на Солнцеворот ходит. И вы не знали, что почта сюда не ходит. И медяки в кассе пересчитывали, как будто первый раз видите, — Мира пожала плечами. — Я ничего не говорю. Мне всё равно. Тут на улице все не здешние. Марта — не здешняя. Агата говорила, что и сама родилась здесь, а мать её — не здешняя. Тут, говорят, вообще только такие и живут.
— А ты?
— А я из приюта, — Мира отвернулась к полке и стала очень внимательно записывать что-то, что я ещё не продиктовала. — Я ниоткуда.
Я слезла с табуретки. Поставила будильник на место. Хотела что-то сказать — и не нашла что. Девочка ниоткуда и женщина, которая два дня назад вынесла мусор не в тот двор. Хорошая получалась компания.
— Мира. Что там, за той дверью? — я показала в глубину лавки, туда, где у дальней стены за лестницей была низкая дверь. Я заметила её ещё в первую ночь, но всё время обходила стороной: то было не до неё, то просто не хотелось. Дверь была дубовая, тёмная, окованная железом, и посередине, на уровне груди, в неё был врезан круг из потускневшего серебра. Луна.
— Подвал, — ответила Мира. — Наверное. А вы что, не открывали?
— Правило номер пять.
— Чего?
— Подвал не открывать.
— А почему?
— Не знаю.
Мира посмотрела на дверь с откровенным интересом. Я знала этот взгляд. С таким взглядом стажёры открывали без перчаток витрины с неисследованными предметами, чтобы «только посмотреть».
— Нет, — твердо произнесла я.
— Я просто…
— Нет.
Мы всё-таки подошли к ней. Обе. Не открывая — просто встали рядом. Дверь была тёплой: я почувствовала это, даже не прикасаясь, — от неё шло ровное слабое тепло, как от печки, которую топили вчера. А ещё из-под неё, из узкой щели между порогом и полом, тянуло воздухом. Не подвальным — не сыростью, не плесенью, не картошкой. Воздух был свежий и солёный.
И звук. Если прислушаться — очень тихий, на грани слуха. Шорох. Ровный, повторяющийся. Он накатывал и отступал. Накатывал и отступал.
— Это что? — прошептала Мира.
— Не знаю, — ответила я тоже шёпотом. Хотя знала. Я слышала такой звук. Каждое лето, когда мы с бабушкой ездили в Зеленогорск на залив. Ровный шорох волн по песку.
Под домом в центре чужой столицы, за дверью подвала, шумело море.
— Отойди, — сказала я, и Мира отошла, не споря.
Мы вернулись к прилавку. Обе молчали. Гортензия на подсвечнике сидела очень прямо и смотрела не на нас, а в стену, и мне показалось, что перья у неё на загривке опять приподняты.
В коробочке на краю прилавка лежало кольцо. Я чувствовала его холод даже отсюда.
«Забыто той, что забывает себя».
Мне вдруг очень захотелось узнать, кто она. Не из любопытства. Просто потому, что это было — я наконец поняла, что меня в нём так мучает, — это было похоже на ощущение, которое возникает, когда держишь в руках вещь, украденную из музея. Вещь, которая не должна была здесь оказаться. Вещь, которую кто-то ищет. Или должен искать.
В этот момент в дверь постучали.
Не два раза, как Марта. Не три, как Дария. И не как Мира — неуверенно и зло. Стучали ровно и твёрдо, костяшками пальцев, четыре раза подряд, с одинаковыми промежутками, — как стучат люди, которые не спрашивают разрешения войти, а уведомляют, что сейчас войдут.
Гортензия на подсвечнике издала звук, похожий на скрип ржавой петли.
— О нет, — произнесла она с чувством. — Полиция. Я их по стуку узнаю. Они стучат так, будто дверь им что-то должна.
Глава 5. Подозреваемая
Колокольчик над дверью звякнул как-то неуверенно, будто тоже сомневался, стоит ли.
Их было двое. Первый вошёл, пригнув голову под низкой притолокой, — высокий, в сером длиннополом пальто, расстёгнутом поверх тёмного сюртука. Второй, пониже и пошире, протиснулся следом, придерживая на голове шляпу-котелок и улыбаясь так, будто пришёл на день рождения и заранее знал, что торт будет вкусный.
Первый не улыбался. Он остановился сразу за порогом и огляделся — не так, как оглядываются посетители, а так, как оглядываются люди, которые будут потом описывать помещение в протоколе. Взгляд прошёл по полкам слева направо, сверху вниз, задержался на двери в подвал, на лестнице, на Мире, на Гортензии, на мне — и вернулся к прилавку.
Я тоже на него смотрела. Профессионально, по привычке. Мужчина, тридцать пять — тридцать семь. Рост — выше среднего, сложение сухое. Волосы тёмно-русые, коротко стриженные, но давно не видевшие цирюльника: на затылке торчат. Лицо узкое, с резкими скулами и прямым носом, на котором — едва заметная горбинка, будто его когда-то сломали и он сросся почти правильно. Глаза серые, светлые, и от этого взгляд кажется ещё холоднее. Под глазами — тени, как у человека, который регулярно спит меньше, чем следует. Сохранность — хорошая. Следы износа — умеренные. Происхождение…
