Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗
— Дар оценщика, — сказал он медленно.
— Мне так сказали.
— Это редкий дар. В Лавьере зарегистрированы три его носителя. Последний новый — двадцать лет назад. Все трое — члены Гильдии оценщиков и прошли проверку.
— Я ничего не проходила. Я здесь три дня.
— Значит, ваш дар не зарегистрирован. А незарегистрированные видения, сударыня Соколова, не являются показаниями.
— Я не даю показаний. Я говорю, что могу посмотреть, что случилось с этим кольцом. Может быть, это вам поможет.
— Мне поможет, если вы объясните, как оно здесь оказалось.
— Именно это я и пытаюсь…
— Видениями.
— Если вам удобнее — профессиональной экспертизой.
Мы смотрели друг на друга через прилавок. Он был выше меня на голову, и мне приходилось задирать подбородок, и это раздражало. Раздражало, что он стоит спокойно, положив руки на мой прилавок, как на свой собственный стол. Раздражало, что он говорит ровно, как будто я — пункт в отчёте, который следует отработать до конца дня. Раздражало, что он, судя по всему, неглуп. Глупого было бы легче.
— Хорошо, — произнес наконец Кальве. — Смотрите.
— Что?
— Вы предложили посмотреть. Смотрите. В моём присутствии. Если увидите что-нибудь, что я смогу проверить, я это проверю. Если нет — кольцо уходит в Управление, а вы завтра в десять являетесь туда для дальнейших объяснений. Барро, запиши время.
Жиль достал блокнот. Мира пододвинулась ко мне ближе — так, что её плечо коснулось моего. Гортензия на подсвечнике вытянула шею.
Я посмотрела на кольцо. Оно лежало на бархате, тусклое, холодное.
Мне не хотелось. Совсем не хотелось. После варежки болели пальцы целый день, а варежка была светлая — в ней было много страха, но в конце была радость, были руки и «нашлась». В этом кольце не было никакой радости. Я чувствовала это за метр. Только холод, тоска и что-то ещё, что-то вязкое, тягучее, похожее на туман, в котором теряешь дорогу.
Но если я не посмотрю, он уйдёт. И кольцо уйдёт. И завтра в десять я буду объяснять в Управлении, откуда я взялась, без документов, без родины, без единого человека, который мог бы за меня поручиться, кроме Марты, которая не сплетничает, и Дарии, у которой всё «не по её части».
Я взяла платок, сложила его вдвое, накрыла им кольцо и прижала пальцами.
Сад.
Белые розы — много, целые кусты, они осыпаются, лепестки на дорожке, как снег, и пахнет мёдом и свежей землёй. Солнце. Смех. Кто-то играет на скрипке, фальшиво и весело. И рука — мужская рука в белой перчатке, без перчатки, — надевает кольцо на палец, на мой палец, на её палец, и пальцы дрожат, и рука, которая надевает, тоже дрожит. На мизинце этой руки — перстень. Тяжёлый, золотой, с тёмным камнем, и на камне вырезано что-то… птица? Птица, раскинувшая крылья…
Холоднее.
Зеркало. Туалетный столик с тремя зеркалами, створками, как ширма. Флаконы, щётки, шкатулка. Женщина в зеркале — немолодая, светловолосая, с седыми прядями, с тонким красивым лицом — смотрит на меня, и я смотрю на неё, и я не знаю, кто она. Не знаю. Я должна знать, это так просто, это же я, это моё лицо, но я смотрю и не узнаю, и от этого так страшно, что хочется закричать, но кричать нельзя, потому что тогда придут и будут смотреть с жалостью, и это хуже, хуже всего…
Кольцо давит. Почему у меня на пальце кольцо? Чьё оно? Оно мешает, оно холодное, оно чужое. Я снимаю его. Кладу на столик, между флаконами. И ухожу. Я забываю его там, ещё не дойдя до двери. Я забываю, что оно было. Я забываю сад, и розы, и дрожащую руку, и…
— Сударыня Соколова.
Голос был близко. Очень близко. Я открыла глаза и обнаружила, что стою, вцепившись обеими руками в край прилавка, а Кальве держит меня за локоть. Крепко. Надёжно. Пальцы у него были тёплые даже через шерсть Мартиного платья.
По губе опять текло. Я торопливо подняла руку, но он уже протягивал мне платок. Свой, чистый, белый, отглаженный — со складками, острыми, как бумажные. В уголке были вышиты инициалы: «А. К.».
— Спасибо, — сказала я в платок.
Он не ответил. Отпустил мой локоть, только когда убедился, что я стою. Потом молча открыл висевшую у него на боку плоскую металлическую флягу, отвинтил крышку, налил что-то в эту крышку и протянул мне.
— Выпейте.
— Что это?
— Кофе.
Я взяла крышку. Понюхала. Пахло горелым. Горелым и чем-то металлическим, как в старом котле. Жидкость была чёрная, густая и не очень горячая.
— Это яд? — спросила я.
— Это кофе, — терпеливо повторил Кальве.
— Вы уверены?
— Пейте, сударыня. Вам нужно.
Я выпила. Одним глотком, потому что второго глотка я бы не пережила. Это было горько так, что свело скулы. Горько, кисло, обжигающе и почему-то с перцем. Глаза у меня наполнились слезами, и я закашлялась.
— Шеф всех так угощает, — сообщил Жиль из-за его плеча с сочувствием. — Это вроде проверки. Если выжил — значит, не преступник. Преступники обычно сразу во всём признаются, лишь бы вторую не налили.
— Барро.
— Молчу, шеф.
Самое ужасное, что через минуту мне действительно стало легче. Звон в голове прошёл. Ноги перестали дрожать. Кровь остановилась. Я посмотрела на пустую крышку с подозрением.
— Что вы туда кладёте?
— Кофе, — сказал Кальве. — И корень огнецвета. От упадка сил, — он забрал крышку, завинтил флягу. — Что вы видели?
Я рассказала. Сад, розы, скрипку. Руку с перстнем. Туалетный столик с тремя зеркалами. Женщину, которая не узнаёт себя. Как она сняла кольцо — сама, без чужой помощи, никто его не крал, — положила между флаконами и ушла. И забыла, ещё не дойдя до двери.
Говорила я профессиональным голосом. Тем самым, тихим, ровным, которым говорят «к сожалению, это поздняя копия». Так было проще. Если говорить как эксперт, можно не думать о том, что ты сама стояла перед зеркалом и не узнавала себя.
Кальве слушал, не перебивая. Жиль записывал.
— Её никто не обкрадывал, — произнесла я в конце. — Она забыла кольцо. А когда вещь забывают так, совсем, она приходит сюда. Так работает лавка. Я не знаю, почему. Я здесь три дня.
— Туалетный столик, — сказал Кальве, — с тремя створками зеркал. Вы можете его описать подробнее?
Я подумала.
— Светлое дерево. Орех, кажется, или клён. Медные ручки на ящиках в виде листьев. Флаконы — четыре или пять, один большой, гранёный, с серебряной крышкой. Щётка для волос с перламутровой спинкой. Справа — шкатулка, синяя, эмалевая.
Кальве ничего не сказал. Но я увидела, как Жиль за его спиной перестал писать и посмотрел на шефа.
— А перстень? — спросил Кальве. — Вы видели, что вырезано на камне?
— Птица. С раскинутыми крыльями. В когтях что-то… — я закрыла глаза, вспоминая. Камень был тёмный, почти чёрный, и вырезано на нём было тонко, мелко, но я видела. — Весы. Птица держит в когтях весы.
Я открыла глаза — и замерла.
Плотная хорошая бумага. Тиснёный герб в углу: птица с весами в когтях. Размашистая подпись. «Сверх оценочной стоимости, в знак уважения к памяти покойной владелицы». Двадцатое вереска.
Кальве смотрел на меня. Внимательно, неподвижно. Ждал.
— Чьё это кольцо? — спросила я. Голос у меня снова сел, и на этот раз это был не дар.
Кальве помолчал. Потом достал из кармана пару тонких кожаных перчаток, надел их — неторопливо, по одному пальцу, совсем как Дария, — взял кольцо из коробочки и положил в маленький холщовый мешочек с сургучной печатью Управления. Затянул шнурок. Вынул из блокнота Жиля листок, написал на нём несколько строк своим быстрым почерком и подал мне.
— Расписка в изъятии, — произнес он. — Вы её не просили, но я на всякий случай.
— Я бы попросила, — сказала я. — Через минуту.
Он поднял на меня глаза. Впервые за весь разговор в них мелькнуло что-то, похожее на интерес. Не на подозрение — на интерес.
— Да, — хмыкнул он. — Я так и подумал.
Он застегнул пальто. Жиль надел котелок. Они уже повернулись к двери, когда я окликнула его ещё раз:
