Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗
Я перечитала бумагу. Потом посмотрела на него.
— Вы же сказали, что мои видения не являются показаниями.
— Не являются, — он кивнул. — Незарегистрированные.
— А если я зарегистрируюсь…
— Тогда являются, — собеседник сделал небольшую паузу. — Иногда.
Я сложила бумагу и убрала в карман шали. Мартиной шали.
— Господин Кальве. Зачем господину Марро обыск в моей лавке?
Он долго не отвечал. За окном на площади кто-то кричал, предлагая горячие каштаны, и в такт этим крикам в коридоре хлопала дверь.
— Не знаю, — покачал он головой. — Это не моё дело. Дело закрыто.
— Но вы думаете об этом.
— Я много о чём думаю, сударыня, — он встал, давая понять, что разговор окончен. — Приём в Земельной управе по вторникам и четвергам до полудня. Сегодня четверг. Сейчас без двадцати одиннадцать. Управа на Хлебном рынке, двенадцать минут пешком, если не заблудитесь, и двадцать, если заблудитесь. Вы заблудитесь.
— Откуда вы знаете про управу?
— Вчера вы сказали: «Господин Пим. Письменно», — он открыл передо мной дверь. — Он всем пишет. Он пишет даже нам. Удачи.
Я вышла в коридор. Обернулась. Он уже сидел обратно за столом, наклонив голову над бумагами, и ковшик на спиртовке тихо булькал.
* * *
Я заблудилась. Земельная управа оказалась не на Хлебном рынке, а за Хлебным рынком, в переулке, который начинался как переулок, потом превращался во двор, потом — в другой двор, а потом в лестницу, ведущую на галерею второго этажа. Когда я туда добралась, было без четверти двенадцать.
Отдел реестра владений располагался в комнате с высокими окнами и длинной деревянной стойкой, за которой стояли конторки. За конторками никого не было. Кроме одного человека в самом дальнем конце.
Человек был маленький, лысоватый, в нарукавниках из чёрного сатина, в пенсне на шнурке, с аккуратно подстриженными седыми бакенбардами. Перед ним лежала огромная книга, вдвое толще моего гроссбуха, и он вписывал в неё что-то так медленно и тщательно, будто от каждой буквы зависела судьба государства.
— Господин Пим? — спросила я.
— Приём до полудня, — ответил господин Пим, не поднимая головы. — У вас тринадцать минут. Изложите суть.
— Я получила от вас письмо, — я достала серый конверт. — О доме семь по Улице Трёх Лун.
Перо остановилось. Господин Пим медленно поднял голову, поправил пенсне и посмотрел на меня поверх стойки. Глаза у него были маленькие, светлые, водянистые, и в них была такая тоска по порядку, что мне на секунду стало его жалко.
— Вы утверждаете, — произнес он. — Что являетесь владелицей дома семь по Улице Трёх Лун.
— Да.
— Это невозможно.
— Почему?
— Потому что Улицы Трёх Лун не существует.
— Я на ней живу.
— Вы не можете жить на улице, которой нет.
— Я живу там уже четыре дня.
— Это ваше субъективное восприятие, сударыня, — Господин Пим снял пенсне, протёр его о нарукавник и надел обратно. — Субъективное восприятие не является документальным подтверждением.
— Хорошо, — ответила я. Тот самый тон. Тихий, ровный, профессиональный. — Какое документальное подтверждение вам нужно?
Господин Пим, кажется, удивился. Видимо, обычно на этом месте посетители начинали кричать.
— Вы хотите зарегистрировать улицу?
— Я хочу зарегистрировать торговлю. Для этого, как мне сказали, мне нужен адрес. Для адреса нужна улица. Значит, да, я хочу зарегистрировать улицу.
Господин Пим помолчал. Потом нагнулся куда-то под стойку, долго там шуршал и вынырнул с тонкой брошюрой в бумажной обложке. Положил её передо мной.
«Уложение о неучтённых поселениях, улицах, кварталах и владениях. С дополнениями и разъяснениями».
— Статья сорок первая, — произнес он. — Внесение в реестр улицы, не значившейся в нём ранее либо исключённой из него по ошибке. Для внесения необходимы: первое — план улицы с указанием всех строений, заверенный городским землемером. Второе — письменные свидетельства не менее чем пяти лиц, проживающих на означенной улице не менее десяти лет. Третье — документ, подтверждающий основание улицы, либо доказательство её существования до момента составления реестра. Четвёртое — пошлина. Двенадцать крон.
— Двенадцать крон, — повторила я.
— Двенадцать крон, — господин Пим посмотрел на меня с некоторым сочувствием. — Должен вас предупредить, что пункт первый невыполним. Городской землемер дважды пытался произвести съёмку Улицы Трёх Лун. Оба раза он не смог её найти.
— Как это — не смог найти?
— Он дошёл до указанного места и обнаружил там стену. Кирпичную. С афишей цирка.
Я вспомнила афишу. «Последняя неделя».
— Улица открывается не всем, — сказала я.
— Совершенно верно. Именно поэтому её нет в реестре, — господин Пим развёл руками в сатиновых нарукавниках. — Реестр, сударыня, должен быть доступен всем. Если улица доступна не всем, она не может быть внесена в документ, доступный всем. Это логично.
— Это логично, — согласилась я. — Но двести одиннадцать лет назад она в реестре была?
— Почему вы так думаете?
— Нотариус Вель сказала, что улица не значится в реестре двести одиннадцать лет. Значит, до этого значилась. Значит, её исключили. Пункт третий говорит: «доказательство существования до момента составления реестра». Если улица в реестре когда-то была, это и есть доказательство.
Господин Пим замер. Он смотрел на меня так, как смотрят на ребёнка, который вдруг заговорил на латыни.
— Вы… — произнес он. — Вы читали Уложение?
— Я его сейчас читаю, — я показала на брошюру. — Вы же сами мне его дали.
Господин Пим медленно, будто во сне, повернулся и пошёл вглубь комнаты. Там, между двумя окнами, стоял высокий шкаф с застеклёнными дверцами, а в шкафу — ряды толстых книг в одинаковых коричневых переплётах, с медными цифрами на корешках. Он открыл дверцу ключом, который висел у него на цепочке от часов. Провёл пальцем по корешкам. Достал одну книгу, очень старую, с потрескавшимся переплётом. Принёс, положил на стойку, раскрыл.
— Реестр улиц, кварталов и владений, — произнес он. — Том первый. Составлен двести тридцать лет назад при королеве Аделине. Улицы внесены в алфавитном порядке.
Он листал страницы. Медленно, бережно, придерживая края кончиками пальцев. Я невольно отметила: хорошая бумага, тряпичная, с высоким содержанием льна. Чернила железо-галловые, местами пожелтели, но не выели бумагу. Переплёт — телячья кожа, перешивался как минимум один раз. Обращаются аккуратно. Господин Пим, при всех его «субъективных восприятиях», любил эти книги. Это было видно.
— «Улица Тихая», — читал он вслух. — «Улица Ткацкая». «Улица Трёх Колодцев». «Улица Трёх…»
Он остановился. Я наклонилась над стойкой.
Между листом, на котором заканчивалась «Улица Трёх Колодцев», и следующим, на котором начиналась «Улица Тюремная», была узкая полоска бумаги. Корешок вырезанной страницы. Срез был ровный, аккуратный, будто сделан бритвой. Кто-то вынул страницу так, что, если не знать, где искать, никогда бы не заметил.
Господин Пим смотрел на этот срез. И лицо у него было такое, какое бывает у человека, который вернулся домой и обнаружил, что у него вырезали из семейного альбома фотографию матери.
— Этого, — сказал он тихо. — Не может быть.
— Её вырезали, — произнесла я.
— Это реестр, — задумчиво ответил господин Пим. Голос у него дрожал. — Это… Реестр нельзя… Это документ государственного значения. Его хранят под ключом. Его выдают только служащим отдела под роспись. За двести лет… Здесь даже клякс нет, сударыня. Ни одной. Я проверял.
Он провёл пальцем по срезу. Очень осторожно, как по ране.
— Когда это могло случиться? — спросила я.
— Не знаю, — ответил господин Пим. И посмотрел на меня, и в его маленьких водянистых глазах была настоящая, неподдельная боль. — Я не знаю, сударыня. Последний раз этот том… Я его открывал… Лет двадцать назад? Когда… Нет. Не помню. Не помню.
Часы на стене пробили полдень. Господин Пим вздрогнул, как от выстрела. Посмотрел на часы, потом на книгу, потом на меня. И я увидела, как в нём борются две вещи: служебный распорядок, который требовал немедленно закончить приём, и что-то другое, что требовало не закрывать книгу.
