Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗
Распорядок победил. Он закрыл книгу.
— Приём окончен, — произнес он. Голос у него был сиплый. — Пункты первый, второй и четвёртый остаются в силе. Пункт третий… — он сглотнул. — По пункту третьему я подам служебную записку. О порче реестра.
— Господин Пим.
— Что?
— Вы не мой враг, правда?
Он долго смотрел на меня. Потом снова снял пенсне, протёр его и надел.
— Я служащий реестра, сударыня, — ответил он. — Принесите мне документы. Если они будут в порядке, я внесу вашу улицу. Хоть бы она находилась на луне. Порядок есть порядок.
И я подумала, что впервые за весь этот день мне сказали что-то, во что я поверила без всяких поправок.
* * *
К вечеру выяснилось, что в лавке не работает отопление.
Отопление в лавке было устроено так: в задней стене, за прилавком, стояла большая изразцовая печь, общая для первого этажа и спальни наверху. Но дров в неё не клали. Вместо дров в топке лежал плоский чёрный камень размером с хлебный каравай — грелка, как объяснила Гортензия. Агата раз в неделю стучала по нему кочергой, камень раскалялся докрасна и держал тепло семь дней. Я постучала кочергой. Камень остался чёрным и холодным. Я постучала сильнее. Камень, кажется, обиделся.
— Он старый, — сказала Гортензия. — Агата его у кого-то на рынке купила ещё до войны. Он и при ней через раз работал. Тебе к Элизе надо.
— Кто такая Элиза?
— Мастер, — Гортензия отвернулась к окну, и мне показалось, что она чем-то смущена. — Девятый дом. Через дорогу и наискосок. Хорошая девочка. Шумная. Я к ней не хожу. У неё всё время что-то взрывается.
Девятый дом был узкий, двухэтажный, с широкими воротами на первом этаже, как у каретного сарая. Ворота были приоткрыты, и оттуда шёл свет, пар и звук — тонкий, металлический, ритмичный, как будто кто-то стучал молоточком по колокольчику. А ещё — пение. Женский голос, довольно приятный, громко и с чувством выводил что-то про моряка, у которого в каждом порту по невесте и ни одной в сердце.
Я постучала по воротам.
Пение оборвалось.
— Открыто! — крикнули изнутри. — Только не наступайте на синее!
Я вошла и сразу поняла, что «синее» — это лужица светящейся голубой жидкости посреди пола, которая медленно, будто живая, расползалась по каменным плитам. Я её обошла. Внутри была мастерская: длинные верстаки, тиски, полки с ящичками, на ящичках — надписи мелом. Пахло машинным маслом, раскалённым металлом, канифолью и почему-то ванилью. Под потолком висели на крюках лампы, чайники, утюги, медный самовар без крана и что-то, похожее на птичью клетку, только с шестерёнками вместо прутьев. Посреди всего этого, за верстаком, стояла девушка.
Красивая. Это было первое, что я про неё подумала, и не в том смысле, в каком говорят о хорошенькой продавщице, а в том, в каком говорят о вещи безупречной формы. Высокая, крепкая, с округлыми плечами и тонкой талией, перетянутой кожаным фартуком. Медовые волосы, кудрявые и густые, были кое-как завязаны цветастой косынкой, и из-под косынки во все стороны выбивались кудри. Лицо круглое, с ямочками на щеках, большие карие глаза, длинные ресницы. На шее, поверх рабочей блузы, — кружевной воротничок, белый, тонкий, аккуратно приколотый брошкой. А на щеке — чёрная полоса машинного масла от виска до подбородка.
В одной руке у неё был крошечный молоточек. В другой — паяльник.
— Ой, — произнесла она, разглядывая меня. — А я тебя знаю! То есть не знаю. То есть Марта говорила! Ты наследница! Вера, да? Я Элиза. Элиза Рон. Подожди, я сейчас.
Она отложила паяльник, вытерла руку о фартук, протянула мне — увидела, что рука всё равно в масле, вытерла ещё раз о свою же юбку, махнула рукой и протянула так.
— У меня грелка сломалась, — сказала я, пожимая руку. Рука была сильная и горячая. — В печи. Гортензия сказала, что вы…
— Гортензия? — Элиза расцвела. — Она меня до сих пор боится? Это всё из-за чайника. Я ей однажды чайник показывала, самогрейный, а у него клапан сорвало, и её немножко обдало. Ну, паром. Ну, немножко. Ну, она потом неделю была кудрявая. — Элиза хихикнула. — Пошли, посмотрим твою грелку.
Она схватила с верстака сумку размером с хороший саквояж, сунула туда, не глядя, горсть инструментов и выскочила за ворота раньше, чем я успела что-то сказать. Я пошла за ней. Голубая лужица на полу за нашими спинами тихо булькнула.
Грелку Элиза осмотрела за три минуты. Постучала по ней, послушала, приложив ухо, понюхала, лизнула — я ахнула, но она только отмахнулась, — потом достала из сумки лупу и долго разглядывала поверхность камня.
— Трещина, — произнесла она. — Вот тут, видишь? Внутренний контур повреждён. Её, наверное, лет двадцать никто не обслуживал. А они требуют, их надо раз в год перезаряжать в мастерской, а то тепло утекает. Агата, наверное, не знала. Или знала, но ей было лень. Или денег не было, — Элиза вздохнула. — Тут такие трещины, что гильдейские мастера сказали бы: «Выкидывайте и покупайте новую». Новая — две кроны.
Две кроны. У меня в кассе было три. Без двух медяков, которые я отдала Мире.
— А вы что скажете?
— А я скажу: дайте мне час и ведро воды, — Элиза уже копалась в сумке. — Только ведро держите подальше от себя. На всякий случай.
Через час грелка лежала в печи и светилась ровным тёмно-оранжевым светом, а по лавке разливалось тепло. Через час и пять минут мы стояли посреди лавки, мокрые от пара, и Гортензия с верхней полки кричала, что её опять сделали кудрявой. Через час и десять минут к нам заглянула Марта, привлечённая шумом, увидела лужу, пар, мокрую сороку и меня с ведром, вздохнула и сказала:
— Ну, раз все живы, идёмте ужинать.
* * *
Ужинали в «Половинке луны», за тем самым столом у окна. Мира пришла тоже, сказав, что опись на сегодня закончена, а обед ей полагается, а она пропустила, так что ужин вместо обеда. Марта поставила перед нами горшок тушёной капусты с колбасками, хлеб, масло и большой чайник, и, когда Элиза полезла было в сумку за кошельком, сказала: «Сиди уже», — тем тоном, после которого не спорят.
Я пересказала день. Управление, Кальве, рекомендацию в Гильдию оценщиков. Господина Пима. Статью сорок первую. Вырезанную страницу.
Элиза слушала, раскрыв рот. Мира — жуя. Марта — прищурившись и подливая чай.
— Пять жителей, — произнесла Марта, когда я закончила. — Не меньше десяти лет. Ну, я одна. Сорок лет. Дария, конечно. Она здесь почти тридцать живёт, с тех пор как её мать умерла. Дальше…
— Я три года, — грустно сказала Элиза.
— А я вообще нигде не живу, — сказала Мира.
— На улице тринадцать домов, — произнесла Марта, загибая пальцы. — В двух живём мы с Дарией. Агатин — твой теперь. Элизин девятый, она снимает. Одиннадцатый пустой, я рассказывала. Пекарня закрыта, уже двадцать лет как: Ферны уехали, ключ у Дарии лежит. Гостиница стоит заколоченная, как Ориана… как старая хозяйка умерла. Остальные пустые давно. Кто уехал, кто умер. Улица, милая, не очень людная. Улица — она для тех, кому надо. Последние годы, видно, мало кому надо было.
— А раньше?
— Раньше… — Марта отставила чайник. — Раньше тут жизнь была. Мадам Ренье жила в двенадцатом, шляпница. Она переехала к дочери лет пять назад, но тридцать лет здесь жила, я её помню вот такую, с булавками во рту. Тобиас…
Она запнулась. Совсем коротко.
— Кто такой Тобиас? — спросила я.
— Часовщик, — Марта взяла нож и стала резать хлеб, который был уже нарезан. — Жил в доме пять. Двадцать лет. Потом съехал. В Медный квартал, говорят, у него там мастерская. Мы не разговариваем.
— Почему?
— Потому что не разговариваем, — произнесла Марта, и нож у неё в руке стукнул по доске громче, чем следовало. — Я, милая, не сплетничаю. И о себе — тоже. Ешь колбаску.
Элиза под столом толкнула меня коленом. Я посмотрела на неё. Она сделала большие глаза и одними губами сказала: «Потом расскажу». Мира, которая всё видела, ухмыльнулась в тарелку.
— Хорошо, — ответила я. — Пятерых я, может быть, найду. План улицы — непонятно, как, раз землемер её не видит. Документ об основании — непонятно, где. Двенадцать крон пошлины. И триста сорок долга. И пятьдесят дней.
