Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗
— Сорок девять, — поправила Мира с набитым ртом.
— Сорок девять. Спасибо.
Над столом повисло молчание. Марта крутила в руках чашку. Элиза смотрела в окно, на тёмную улицу. Мира подбирала хлебом подливку.
— А чем ты занималась, — спросила вдруг Элиза. — Ну, там? Откуда ты?
— Я оценщица. Антиквариата. Старых вещей. Я определяю, сколько вещь стоит, подлинная она или подделка, когда и где сделана, кому принадлежала.
— Это работа такая?
— Это работа такая.
— За это платят?
— Платят. Не мне, правда. Тем, на кого я работала.
Элиза поставила чашку так резко, что Марта вздрогнула.
— Так в чём вопрос? — глаза у неё загорелись, ямочки на щеках обозначились глубже. — Вера! Ты же оценщица! Так оценивай! За деньги! Весь Лавьер сидит на бабушкиных сундуках, у каждого второго на чердаке какая-нибудь ваза, про которую говорят: «Это ещё прапрадед привёз из Ортены, она бесценная». А она, может, и правда бесценная. А может, ей красная цена — медяк. И никто не знает! Гильдейские оценщики берут по две кроны за визит и ещё нос воротят, если дом не в Белых Садах. А ты будешь брать, ну, серебрушку! Две! Да к тебе очередь выстроится!
— У меня нет регистрации.
— Для того чтобы сказать, что ваза — медяк, регистрация не нужна! — Элиза взмахнула руками и чуть не снесла чайник. Марта поймала его, не глядя. — Регистрация нужна, чтобы подписывать бумаги для суда и для наследства. А чтобы прийти и сказать «Тётя, это не бесценный фарфор, это фаянс с рынка», — не нужна!
Я открыла рот, чтобы возразить. И закрыла.
Потому что она была права. Совершенно, неприлично права. Это была самая простая идея из всех, какие могли прийти в голову, и ровно поэтому она мне в голову не пришла. Я восемь лет думала о себе как о сотруднике. Как о чьём-то эксперте. Мысль о том, что можно просто ходить по домам и брать деньги за то, что я умею, не появлялась у меня, кажется, никогда.
— Элиза, — сказала я медленно. — Ты гений.
— Я знаю, — собеседница улыбнулась. — Мне все это говорят. Обычно сразу перед тем, как что-нибудь взрывается.
Марта отставила чайник, сложила руки на фартуке и посмотрела на меня поверх очков.
— Только не говори, что это я тебе сказала, — произнесла она самым будничным тоном. — Но у вдовы Ферран из Ткацкого переулка полный дом барахла от покойного мужа, и она всем жалуется, что не знает, что из этого можно продать, а что выбросить. А у аптекаря Бельмона мать на прошлой неделе переехала к нему со всеми сундуками, и он ищет, куда бы эти сундуки деть, пока жена его не выгнала. И у капитана Гаспара, который на буксире, от тётки остался целый шкаф фарфора, и он мне говорил, что не отличит чашку от супницы, — она помолчала. — Это я не сплетничаю. Это я тебе обеспечиваю информационный обмен.
— Марта, — я улыбнулась. — Я вас люблю.
— Ешь колбаску, — сказала Марта. Но порозовела.
Мира подняла голову от тарелки и, облизав ложку, деловито спросила:
— А мне сколько будешь платить, если я буду клиентов искать? Я ж весь город знаю. Я ж письма разношу.
— Процент, — сказала я. — Одну десятую с каждого заказа.
Мира подумала. Губы у неё зашевелились.
— Две десятых, — произнесла она.
— Полторы.
— Договорились.
Элиза засмеялась. Марта покачала головой. Гортензии с нами не было, но мне почему-то казалось, что, будь она здесь, она бы потребовала свою долю. Одну вещь в неделю. На её выбор.
За окном, над крышами, висели три луны. Серебряная — почти полная. Золотая — тонким серпом. Чёрная — круглым провалом с ободком, и мне показалось, что ободок стал чуть шире, чем четыре дня назад.
Сорок девять дней.
Впервые за четыре дня я думала о них не как об обратном отсчёте. А как о сроке сдачи работы.
Глава 7. Первая покупательница
Вывеску нарисовала Мира. На обороте старой доски от ящика, мелом, разведённым в молоке, — так, сказала она, держится дольше, — крупными кривыми буквами, которые клонились вправо, как подвыпившие гуляки:
ОЦЕНКА СТАРЫХ ВЕЩЕЙ. НЕДОРОГО. ЧЕСТНО. ПРИХОДИМ НА ДОМ.
Ниже, мелко, она приписала: «Спросить Миру у почтамта». Я не возражала. Улицу всё равно никто не мог найти, а почтамт мог найти кто угодно.
Доску мы повесили на гвоздь у почтамта, рядом с объявлениями о сдаче комнат, пропаже собак и продаже «совершенно нового велосипеда, на котором ездили только по воскресеньям». Мира сказала, что это лучшее место в городе: все приходят на почтамт, все стоят в очереди, всем скучно, и все читают стену.
Первой клиенткой стала вдова Ферран.
Вдова Ферран жила в Ткацком переулке, в узком доме с зелёными ставнями, и встретила меня на пороге в трауре, который носила, как выяснилось, уже девятый год. Это была крупная, громкая женщина с тремя подбородками и маленькими, очень острыми глазами. Она оглядела меня с ног до головы — Мартино платье, Мартина шаль, мои тапки, которые к тому моменту уже порядком истрепались о брусчатку, — и сказала:
— А вы точно оценщица? Гильдейские в бархатных сюртуках ходят.
— Гильдейские берут по две кроны за визит, — ответила я. — А я — две серебрушки. Бархат вы оплачиваете отдельно.
Вдова Ферран подумала. Подбородки её колыхнулись.
— Проходите.
Покойный господин Ферран, как выяснилось, сорок лет собирал табакерки. Он собирал их так, как собирают люди, которые не понимают, что собирают: покупал всё, что попадалось на рынке, у старьёвщиков и на распродажах после похорон, складывал в ящики комода, в шкатулки, в коробки из-под шляп и, кажется, ни разу не открыл ни одной. Табакерок было шестьсот двенадцать штук. Я пересчитала.
Большая часть была мусором. Жесть с облезлой краской, рог, грубая медь, папье-маше с отпечатанными картинками. Я раскладывала их на длинном обеденном столе вдовы, ряд за рядом, и вдова ходила вдоль стола и с каждым рядом мрачнела.
— Это всё — хлам? — спросила она наконец.
— Это всё — то, что ваш муж любил, — ответила я. — Хлам — это то, что никто не любил.
Вдова Ферран посмотрела на меня странно. Потом села на стул и, к моему ужасу, тихо заплакала. Не громко, не напоказ — просто сидела, сложив руки на коленях, и слёзы катились по её трём подбородкам.
— Сорок лет, — сказала она. — Сорок лет он таскал их в дом. Я ругалась. Я говорила, что от них пыль. Я говорила, что лучше бы мне шляпку новую купил. А он говорил: «Дорогая, вот увидишь, однажды одна из них окажется сокровищем».
Я не знала, что сказать. Поэтому продолжила работать.
Сокровище нашлось на четвёртом часу. В самой дальней коробке, на дне, под тремя одинаковыми жестянками с отпечатанным портретом какого-то генерала, лежала маленькая плоская табакерка, вся чёрная от грязи. Я протёрла её краем платка — и замерла. Под грязью было золото. Не позолота — я ковырнула ногтем уголок и посмотрела на отблеск — золото. Крышка — эмаль по гильоше, глубокого синего цвета, с крошечным пейзажем в центре: озеро, лодка, ива. Внутри — клеймо мастера, три буквы, которых я не знала, и пробирное клеймо, которое я тоже не знала, но которое было сделано с такой точностью, что сомнений не оставалось.
В Петербурге такая табакерка ушла бы на торгах за сумму с шестью нулями. Здесь, я не знала. Но точно не за медяк.
— Госпожа Ферран. Ваш муж был прав, — произнесла я, смотря на предмет.
Вдова подняла заплаканное лицо. Я положила табакерку ей на ладонь. Она смотрела на неё долго, не дыша, и потом сказала тонким голосом, совсем не подходящим к её трём подбородкам:
— Ах ты ж старый дурень. Ах ты ж… Нашёл всё-таки.
Она заплатила мне две серебрушки и ещё одну сверху. Я пыталась отказаться, она сказала, что если я не возьму, она расскажет всему Ткацкому переулку, что я гордячка. Я взяла. Уже на пороге она сунула мне в руки свёрток — пирог с ревенём, ещё тёплый.
— Я его не продам, — произнесла она, кивнув куда-то в глубину дома, где на столе остались шестьсот одиннадцать табакерок и одна золотая. — Табакерку. Пусть лежит. Пусть знают, что он был прав.
