Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗
Я не стала говорить, что на эту табакерку можно было бы жить года три. Это была её табакерка. И её муж.
* * *
За первую неделю я сделала девять оценок.
У аптекаря Бельмона мать оказалась сухонькой старушкой девяноста лет, которая сидела на своих сундуках, как курица на яйцах, и отказывалась открывать хотя бы один, пока я не отвечу на три вопроса. Вопросы были такие: какой камень в её серьгах, сколько лет её шали и кто расписал фарфоровую кошку на комоде. Камни оказались гранатами, но не богемскими, а с какого-то местного месторождения — я сказала, что не знаю, откуда, но они темнее и с фиолетовым отливом. Старушка просияла. Шаль была шерстяная, ручного тканья, и я сказала, что ей лет пятьдесят, может, шестьдесят. Старушка обиделась: восемьдесят. Я извинилась и сказала, что шаль очень хорошо сохранилась. Старушка смягчилась. Кошку расписывала сама старушка в четырнадцать лет, о чём я не могла знать, но я сказала, что роспись детская, неуверенная, но с большой любовью, и что кошка, судя по всему, была рыжая и наглая. Старушка заплакала, как вдова Ферран, — кажется, это у меня становилось фирменным, — и открыла все сундуки.
Капитан Гаспар с буксира «Неустрашимый» оказался огромным бородатым мужчиной с серьгой в ухе и робкими голубыми глазами. Он отпер мне тёткин шкаф, отступил на три шага и сказал: «Только если там пауки, я выйду». Пауки там были. Капитан вышел. Фарфор был хороший — сервиз на двенадцать персон, расписанный вручную незабудками, и дюжина отдельных чашек, из которых две оказались действительно старыми и ценными. Я составила ему опись, указала цены, и он смотрел на меня с таким восторгом, будто я выиграла для него морское сражение.
— А вы Марте скажите, — попросил он, провожая меня до двери, — что я не боюсь пауков.
— Но вы же вышли.
— Так она ж этого не видела.
К концу недели в Мириной жестянке из-под леденцов, куда мы складывали выручку, лежала одна крона и четыре серебрушки. Плюс пирог, банка варенья от аптекарской матушки и кулёк засахаренных орешков от капитана, который Гортензия конфисковала в первые же пять минут.
Я сидела вечером за прилавком, считала, и у меня получалось так. Одна крона четыре серебрушки за неделю. Если считать грубо, без вычетов — без Мириных полутора десятых, без медяков на хлеб, без долга Марте, — то для трёхсот пятидесяти двух крон (триста сорок долга плюс двенадцать пошлины) мне понадобится двести пятьдесят недель. Почти пять лет. А у меня было сорок два дня.
— Это всё равно хорошо, — сказала Мира, заглядывая через моё плечо. Она теперь всё время заглядывала через моё плечо, и я уже перестала вздрагивать. — Девять человек за неделю. На следующей будет пятнадцать. Капитан своим матросам расскажет, у них у всех бабки с сундуками.
— Нужны большие деньги, — сказала я. — Не по серебрушке. Нужна одна большая вещь, которую можно продать за сто крон, за двести. Или десять вещей по тридцать.
— Здесь, — сказала Мира, обводя рукой полки. — Полно вещей.
— Это не мои вещи.
— Они в твоей лавке.
— Они ждут, — я кивнула на ближайшую бирку. — Видишь? «Ждёт». Не «продаётся». Правило первое.
Мира вздохнула так, будто я лично лишала её обеда.
— А если никто не придёт?
На этот вопрос ответил колокольчик.
* * *
Он звякнул не так, как обычно. Я уже успела привыкнуть к его голосу — высокому, чистому, коротковатому, — когда входила Марта, или Мира, или Элиза с очередным «я только на минуточку». Этот звук был другим. Низким, мягким, протяжным, как будто кто-то коснулся не колокольчика, а струны, и струна долго не хотела затихать.
Гортензия на подсвечнике вскинула голову.
Дверь открылась, и вошла женщина.
Лет сорока, худая, в простом тёмном платье и сером переднике. Руки у неё были красные, распаренные — руки прачки, я видела такие у бабушкиной соседки, которая всю жизнь проработала в больничной прачечной. Волосы убраны под косынку. Лицо усталое, с глубокими морщинами у рта, и глаза — растерянные, как у человека, который проснулся в незнакомом месте.
— Простите, — сказала она. — Я, кажется… Я, кажется, ошиблась дверью.
— Вы что-то ищете? — спросила я.
— Нет. То есть… — она огляделась, обхватив себя руками. — Я шла с рынка. Как обычно, по Кожевенной. И вдруг… Тут же стена всегда была. С цирком. А сегодня — улица. И я подумала: надо же, никогда не видела. И пошла. И вот.
Она стояла посреди лавки и смотрела на полки. Растерянно, беспомощно. А потом её взгляд остановился. Я проследила за ним.
На полке, у самого прохода, свёрнутая аккуратно, с кистями, лежала серая шаль. Та самая, что укрыла меня в первую ночь.
Женщина подошла к ней медленно, будто боялась спугнуть. Протянула руку, не дотрагиваясь. Рука у неё дрожала.
— Это… — сказала она. И не договорила.
— Можете взять, — сказала я. Тихо. Голос мой сам стал тихим.
Она взяла шаль обеими руками. Развернула. Прижала к лицу — и стояла так, не двигаясь, наверное, целую минуту. Плечи у неё мелко вздрагивали.
Я не прикасалась к шали, но я её чувствовала. Теперь, когда она была в руках у этой женщины, я ощущала её так же ясно, как кольцо, только совсем иначе. Не холод — тепло. Не тоску — что-то, похожее на долгий-долгий выдох. Как будто вещь, которая очень давно стояла на цыпочках, наконец-то опустилась на пятки.
— Мамина, — сказала женщина в шаль. — Это мамина. Она её связала сама. Вот тут, видите, — она показала мне край. — Вот тут петли пропущены, она тогда уже плохо видела. Она вязала её мне. На свадьбу. Не успела отдать. Она… Она в парке сидела, на скамейке. Ей врач велел гулять. Она там сидела и вязала. А потом ей стало плохо, и её увезли, и… А шаль осталась. Я потом ходила туда. Каждый день ходила, месяц. Спрашивала у сторожа. Никто не видел.
Она подняла на меня глаза. Мокрые, красные.
— Двадцать два года, — произнесла она. — Двадцать два года назад.
— Она ждала вас, — я понятия не имела, правильно ли это говорить. Я вообще не знала, что тут полагается говорить, в этой лавке, где вещи приходят сами и ждут. Но шаль у неё в руках будто кивнула — я почувствовала это кончиками пальцев, хотя стояла в двух шагах.
Женщина вытерла лицо краем шали, совсем как, наверное, вытирала лицо в детстве краем маминого передника. Потом спохватилась, полезла в карман передника, вытащила оттуда холщовый кошелёк, стала рыться.
— Сколько? Сколько я должна? У меня… У меня немного. Я сегодня за стирку получила, вот… — она вытряхнула на ладонь монеты. Медяки, коричневые, с дырками посередине. Семь штук. — Этого хватит? Я ещё принесу. Я на следующей неделе…
Я посмотрела на медяки. Семь штук. Хлеб на два дня. Мира рядом со мной замерла, и я знала, о чём она думает. О трёхстах сорока кронах. О сорока двух днях. О том, что первая покупательница — это первая покупательница.
А я думала о другом. О правиле номер два. «Цена вещи — то, что человек готов за неё отдать. Это не всегда деньги».
Эта женщина была готова отдать всё, что у неё было. Семь медяков. Свой обед, наверное. Ужин детям. Это было видно по тому, как она их держала.
— Госпожа… — начала я.
— Ланж. Сюзанна Ланж.
— Госпожа Ланж, — я сделала небольшую паузу. — Расскажите мне про вашу маму.
Она смотрела на меня, не понимая.
— Что?
— Расскажите. Какой она была. Это… — я поискала слова. — Это цена. Здесь так принято.
Сюзанна Ланж смотрела на меня ещё секунду. А потом села на табуретку, ту самую, качающуюся, на которой я стояла, когда описывала полки, — села прямо в переднике, с шалью на коленях, — и стала рассказывать.
Её маму звали Агнесса. Она была швеёй, потом, когда стали болеть глаза, — вязальщицей. Она пекла по воскресеньям пирог с яблоками и всегда его пересушивала, и все делали вид, что так и надо. Она пела, когда стирала, — громко и фальшиво, на весь двор, и соседи стучали в стену, а она пела ещё громче. Она однажды отлупила мокрым полотенцем пьяного извозчика, который хлестнул лошадь у их ворот. Она боялась грозы и прятала голову под подушку, а потом смеялась над собой. Она говорила дочери: «Сюзи, никогда не выходи замуж за того, кто не умеет чинить табуретки. Такой и тебя не починит».
