Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗
Вместе с жестянкой из-под леденцов, где лежала выручка за оценки, получалось семьдесят шесть крон. До трёхсот пятидесяти двух не хватало двухсот семидесяти шести.
До Ночи Чёрной Луны оставалось тридцать три дня.
Я сложила монеты в Агатину кассу, в отдельную ячейку, и закрыла её на ключ. Потом подумала и переложила их в коробку из-под чая, а коробку спрятала за гроссбухом. Потом подумала ещё раз и отдала коробку Гортензии.
— На хранение.
Гортензия посмотрела на коробку, на меня, снова на коробку.
— Это деньги.
— Деньги.
— Ты отдаёшь мне деньги на хранение.
— Да.
Сорока помолчала. Потом подцепила коробку когтями и улетела под стропила, не сказав ни слова. Но я слышала, как она там долго возилась, устраивая её поудобнее, и что-то бормотала себе под нос. Мне показалось — «Агата бы никогда», — и голос у неё был такой, будто она вот-вот расплачется.
* * *
Платье пришло на следующее утро.
Не ночью — утром. В девятом часу, когда я уже сидела за прилавком над справочником клейм, который взяла под залог в библиотеке Гильдии. Справочник был толстый, тяжёлый, с плотными страницами, на каждой — по десять-двенадцать клейм, нарисованных тушью, и пояснения мелким шрифтом. Я была на сорок седьмой странице из четырёхсот. Зверь в щите оказался гербом Северной пробирной палаты, и я испытала мстительное удовлетворение, найдя его.
Колокольчик не звякнул. Дверь не открылась. Просто я подняла голову от справочника — и на манекене, который стоял в углу у окна и всё это время был пустым, висело платье.
Белое. Нет, не белое — цвета слоновой кости, тёплого, чуть желтоватого, как старые клавиши рояля. Шёлк, тяжёлый, матовый, ниспадающий складками до самого пола. Лиф, расшитый мелким жемчугом. Рукава — длинные, узкие, с пуговками от локтя до запястья, штук по двадцать на каждом. Юбка с небольшим шлейфом. И фата — длинная, тонкая, кружевная, с венчиком из восковых цветов апельсина, — висела на крючке рядом.
Свадебное. Очень старое и очень хорошее. Я с первого взгляда видела: шёлк — ручного тканья, кружево — ручного плетения, не машинное. Жемчуг — речной, мелкий, неправильной формы, нашит вручную, каждая бусина отдельной стежкой.
К пуговке на запястье была привязана бирка. Почерк лавки, мелкий и круглый, но сегодня — торопливый, будто писавший очень спешил:
Платье свадебное. Забыто у алтаря. Ждёт. СРОЧНО.
Слово «срочно» было написано заглавными буквами и подчёркнуто трижды.
— Гортензия, — позвала я.
Сорока уже сидела на перилах лестницы и смотрела на платье во все глаза.
— Сто двадцать лет. Сто двадцать лет — и ни разу «срочно».
— Что это значит?
— Не знаю, — Гортензия взъерошилась. — Может, лавка хочет, чтобы ты поторопилась?
Я подошла к платью. Не касаясь. Просто встала рядом, и меня сразу накрыло — даже без прикосновения, как от кольца, только совсем иначе. Не холодом. Жаром. Паникой, слезами, сбившимся дыханием, бешено колотящимся сердцем. Таким сильным, таким свежим, что у меня самой зачастил пульс.
Это не было давнее. Это было сегодня. Час назад. Может быть, меньше.
Я взяла платок, накрыла им кружевную манжету и коснулась кончиками пальцев.
Часовня. Маленькая, белая, со свечами и цветами, полная людей. Орган играет. Впереди, у алтаря, — он. Высокий, светловолосый, в тёмном сюртуке, бледный, как полотно. Он оборачивается. Он улыбается. И я… я стою в притворе, за занавеской, и мне надо идти, вот сейчас, сейчас уже, отец держит меня под руку…
И я слышу. Голос из-за двери ризницы. Женский, немолодой, раздражённый. «…ну, разумеется, она за деньги. Ты что, не видишь? Сирота, без приданого, а тут — наш Бертран, с конторой, с домом. Я ему говорила, говорила…»
И всё. Всё внутри падает, как стекло с полки. Я вырываю руку у отца. Я бегу. Не к алтарю — назад, в ризницу, где оставила пальто, срываю платье — пуговки, двадцать штук на каждом рукаве, я рву их, они сыплются на пол, — бросаю платье на стул, хватаю пальто и бегу, бегу через заднюю дверь, по мокрой траве, в нижней юбке, в одной туфле, вторая слетела где-то…
Я отдёрнула руку. Сердце колотилось так, будто это я только что бежала по мокрой траве.
Я посмотрела на рукава. Пуговки на них были на месте. Все до одной, по двадцать штук. Видимо, лавка принимала вещи в том виде, в каком их помнили, а не в каком их бросили. Или пришила обратно. Я не знала, что из этого страннее.
— Ну? — спросила Гортензия.
— Невеста. Сбежала. Сегодня. Час назад. Из-под венца.
— Ох, — протянула Гортензия с глубоким удовлетворением. — Вот это я понимаю. Вот это — вещь.
Колокольчик над дверью звякнул.
Звук был не тот. Ни высокий и чистый, как для своих, ни низкий и протяжный, как для Сюзанны Ланж. Этот звук был короткий, резкий, раздражённый, как будто колокольчик дёрнули за язык.
В лавку ворвался молодой человек.
Высокий, светловолосый, в тёмном сюртуке, бледный как полотно. На сюртуке, в петлице, — белая бутоньерка, уже помятая. Волосы взъерошены, галстук съехал набок. В руке — женская туфелька. Атласная, белая, с маленькой пряжкой.
— Простите! — выдохнул он. — Простите, сударыня, вы не видели… Девушку… Невесту… Она… Я шёл, шёл, я весь город обежал, и тут стена, и вдруг улица, и я подумал… — он увидел платье на манекене. Замер. Туфелька выпала у него из руки. — Это… Это её. Это её платье. Откуда оно у вас?
— Оно пришло само.
Молодой человек посмотрел на меня так, как, наверное, смотрел бы на заговорившую лошадь. За последние три недели я привыкла к этому взгляду.
— Где она? — спросил он. — Где Жозефина?
— Не знаю.
— Но платье… Если платье здесь…
— Платье здесь, потому что она его забыла, — я подняла туфельку с пола и поставила на прилавок. — Вас зовут Бертран?
— Да, — он моргнул. — Откуда вы…
— Ваша матушка, — начала я осторожно, — она, случайно, не была в ризнице перед самым венчанием?
Бертран смотрел на меня. Лицо у него медленно менялось — от растерянности к недоумению, от недоумения к пониманию, от понимания к такому ужасу, какой бывает у человека, который вдруг увидел, что дом, в котором он живёт, стоит на краю обрыва.
— Матушка, — сказал он слабым голосом. — Матушка что-то сказала?
— Сударь, — обратилась я к нему. — Я думаю, вам надо присесть.
Табуретка качнулась под ним. Он этого, кажется, не заметил.
* * *
Невеста пришла через двадцать минут.
К этому времени в лавке было уже людно. Мира пришла в девять, как обычно, увидела платье, увидела жениха на табуретке, сказала: «Ого», — и встала у двери, скрестив руки на груди, с видом человека, который охраняет вход в королевскую сокровищницу. Марта, видимо, услышала из своей чайной резкий звон колокольчика, потому что через пять минут явилась с подносом: чайник, три чашки, булочки с корицей. Поставила поднос на прилавок, посмотрела на Бертрана, спросила: «Жених?» — и, получив кивок, налила ему чаю с таким выражением лица, с каким наливают чай приговорённым.
Бертран рассказывал. Путано, сбивчиво, держа чашку обеими руками. Жозефина — сирота, работала белошвейкой в мастерской на Шёлковой улице. Он — младший компаньон в нотариальной конторе отца. Они познакомились, когда она принесла в контору заверить какую-то бумагу. Он влюбился с первого взгляда. Она — со второго, она так говорила. Матушка была против. Матушка всегда была против. Но он настоял, и матушка согласилась, и сегодня…
— Она сказала, что я женюсь на охотнице за приданым? — спросил он. — Матушка? Прямо там?
— За дверью ризницы.
— Но это неправда! — Бертран вскочил, расплескав чай. — Жозефина никогда… Она даже не хотела, чтобы я ей кольцо дорогое покупал! Она сказала: «Купи серебряное, Берти, золото — это для дураков». Это платье — её бабушкино, она его сама перешивала три месяца, по ночам! Она…
Колокольчик звякнул. Робко, тихо, неуверенно, с какой-то даже дрожью в звуке.
Мира у двери обернулась — и мгновенно, не раздумывая, задвинула засов.
