Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗
— Мира! — крикнула я.
— Это она, — прошипела Мира, прижавшись спиной к двери. — Вера, это она! В пальто, без шляпы, в одной туфле! Если она его тут увидит, она опять убежит!
— Жозефина? — Бертран рванулся к двери. — Жозефина!
— Сядь! — рявкнула Марта таким голосом, что сел не только Бертран, но и, кажется, рыжий кот у неё в чайной через улицу.
Стук в дверь. Тихий.
— Простите, — раздался женский голос с той стороны, сдавленный, мокрый от слёз. — Простите, тут открыто? Я… Я, кажется, ищу… Я не знаю, что ищу. Простите.
Мы все посмотрели друг на друга. Я — на Марту. Марта — на Миру. Мира — на меня. Бертран — на дверь, с таким лицом, будто за ней стоял сам ангел смерти.
— Наверх, — скомандовала я.
— Что?
— Бертран, наверх. В спальню. Сейчас же. Сидите там и не высовывайтесь.
— Но я…
— Наверх!
Он побежал наверх. Третья ступенька скрипнула. Пятая тоже. Седьмая фыркнула так громко, что, мне показалось, было слышно на улице. Дверь спальни хлопнула.
Я кивнула Мире. Мира отодвинула засов.
* * *
Жозефина оказалась маленькой, тоненькой, темноволосой, с огромными карими глазами, сейчас красными от слёз. Она была в мужском пальто, явно с чужого плеча, накинутом поверх белой нижней юбки с кружевной оборкой. Волосы — сложная свадебная причёска, наполовину развалившаяся, с выпавшими шпильками. На одной ноге — атласная белая туфелька с пряжкой. На другой — только чулок, мокрый и грязный.
Она шагнула через порог — и увидела платье.
— Ой, — сказала она. И заплакала. Сразу, как плачут дети: всем лицом, громко, некрасиво, с икотой.
Марта, не говоря ни слова, налила ей чаю. Мира, не говоря ни слова, взяла с полки у двери шаль — другую, не ту серую, а синюю, клетчатую, с биркой «Забыта на вокзале» — и накинула ей на плечи. Я пододвинула табуретку.
Жозефина села. Взяла чашку. Пила, всхлипывая. Мы ждали.
— Это бабушкино, — произнесла она наконец, глядя на платье. — Платье. Я его… Я его бросила. В часовне. Я думала, мне всё равно. Я думала, пусть пропадёт. А потом шла по улице, и вдруг поняла: бабушкино. Бабушкино же. Я его бросила. Как дура. И пошла назад. А тут стена. А потом улица, — она подняла на меня мокрые глаза. — Можно я его заберу? Пожалуйста? Я заплачу. У меня есть… — она ощупала карманы чужого пальто. — У меня ничего нет.
— Вы его заберёте. Но сначала, если позволите, я хочу кое-что посмотреть.
— Что?
— Платье, — я подошла к манекену. — Вы позволите?
Она кивнула, не понимая. Я взяла платок и коснулась платья. Не манжеты — подола, самого края, где шёлк был старее всего.
Сначала — ничего. Сегодняшняя паника, слёзы, бег по мокрой траве — я их уже видела, они лежали сверху, как свежий снег. Я надавила глубже. Осторожно, через платок. Под снегом была земля.
Другая часовня. Маленькая, деревянная, деревенская. Другая невеста — тоже темноволосая, тоже маленькая, с теми же огромными глазами, — стоит в этом самом платье, только платье новое, белое-белое, и жемчуг на лифе блестит. Она тоже стоит в притворе. И тоже не идёт. Впереди, у алтаря, — толстый, лысеющий, богатый, с золотой цепью на брюхе, отцовский выбор. А за окном часовни, на улице, под дождём, без шляпы, — другой. Худой, рыжий, в залатанной куртке. Смотрит.
Она поднимает фату. Поворачивается. И идёт — не к алтарю, а к двери. Медленно, гордо, под шёпот всей деревни. Выходит. Под дождь. Берёт рыжего за руку.
Голос. Старый, хрипловатый, весёлый. Голос пожилой женщины, сидящей у окна с шитьём, — и девочка рядом, маленькая, темноволосая, — и женщина говорит ей, не отрываясь от иглы: «Знаешь, Жози, что я тебе скажу? Если когда-нибудь будешь сомневаться — спроси его. Его самого. Не его мать, не его отца, не соседей, не подружек. Его. Я вот однажды спросила — и он сказал правду. Пятьдесят лет с ним прожила. Ни разу не соврал».
Я отняла руку.
Жозефина смотрела на меня. Марта — тоже. Мира у двери — тоже.
— Вашу бабушку, — сказала я медленно. — Звали… Она тоже ушла от алтаря. В этом платье. К рыжему. Под дождь.
Глаза у Жозефины стали ещё больше.
— Откуда вы…
— И она вам говорила: «Если будешь сомневаться — спроси его. Его самого. Не его мать».
Жозефина выронила чашку. Марта поймала её на лету, не глядя, как ловила все падающие чашки, кажется, всю жизнь.
— Она так говорила, — прошептала Жозефина. — Она так… Она всегда… Откуда вы знаете?
— Платье помнит, — ответила я. — Жозефина. Вы его спросили?
— Кого?
— Бертрана.
Жозефина побелела. Потом покраснела. Потом сжалась на табуретке, закуталась в клетчатую шаль и сказала глухо, в шаль:
— Нет. Я не могу. Его мать… Она права. У меня ничего нет. Ни денег, ни родни. Он из хорошей семьи. А я… Я не знаю, зачем я ему. Может, правда… Может, я правда…
— Жози!
Это был не мой голос и не Мартин.
Бертран стоял на лестнице. На седьмой ступеньке. Видимо, он вышел из спальни, услышал голоса, начал спускаться — и седьмая ступенька, вместо того чтобы фыркнуть, промолчала. Предательски. Или, наоборот, из лучших побуждений. С лавкой я уже ни в чём не была уверена.
Жозефина вскочила. Шаль упала. Чашка — нет, Марта успела.
— Ты! — выдохнула Жозефина. — Ты… Ты здесь… Ты что, меня искал?
— Весь город обежал! — Бертран слетел с лестницы, перепрыгнув через три ступеньки. Третья и пятая возмущённо скрипнули ему вслед. — Жози, она сказала… Матушка… Мне сказали, что она сказала… Жози, это неправда! Это неправда, слышишь? Это она так думает, а не я! Я никогда так не думал! Ни одной секунды!
— Но я сирота! И у меня ничего нет!
— У тебя есть я!
— Это не приданое!
— Мне не нужно приданое! Мне нужна ты! Ты, слышишь? Ты, которая сказала, что золото — для дураков! Я хочу на тебе жениться, а не на твоих деньгах, которых у тебя нет! Я с матушкой поговорю! Я ей скажу… Я… — он остановился посреди лавки, между прилавком и манекеном с платьем, растрёпанный, бледный, с бутоньеркой, болтающейся на одной нитке. — Жози. Ты ведь меня любишь?
Жозефина смотрела на него. Губы у неё дрожали.
— Ты сам меня спроси. Не мать. Не отца. Ты.
Бертран посмотрел на неё. Потом медленно, неуклюже, путаясь в полах сюртука, опустился на одно колено. Прямо на пол моей лавки, рядом с полкой галош.
— Жозефина, ты выйдешь за меня?
Тишина. Даже часы в углу, казалось, перестали тикать.
— Да, — сказала Жозефина. — Дурак. Да.
Марта поставила чайник на прилавок. Громко. И сказала, ни к кому особенно не обращаясь:
— Ну вот. А то — «приданое». Я вам что, сплетница? Я вам, кстати, могу сказать, что твоя матушка, молодой человек, сама выходила за твоего отца без гроша в кармане. Она дочь лудильщика из Медного квартала. Это я не сплетничаю. Это я обеспечиваю информационный обмен. Чтобы тебе было что ей ответить.
Бертран посмотрел на неё снизу вверх, с колена, с выражением человека, на которого с неба упал меч.
* * *
А дальше всё пошло так, как идёт обычно, когда в одной лавке собирается слишком много людей с хорошими намерениями.
Выяснилось, что венчание перенесено на четыре часа — священник согласился подождать, потому что сам когда-то сбегал от невесты и понимает. Это Бертран успел узнать, прежде чем броситься на поиски. Выяснилось, что Жозефина не может надеть платье сама, потому что на рукавах — по двадцать пуговок, и это, как сказала она, «с помощницей — четверть часа, а без помощницы — до утра». Выяснилось, что платье за время пути помялось — то ли в часовне, когда его швыряли на стул, то ли в лавке, когда оно приходило, — и юбка висела жёваной тряпкой.
— Утюг! — закричала Мира. — Нужен утюг!
— У меня есть утюг! — закричала Элиза, которая неизвестно когда успела появиться — я не слышала колокольчика, — и уже стояла посреди лавки, с огромной сумкой через плечо и сияющими глазами. — Новый! Паровой! Сама сделала! Самогреющийся, на кристалле, с отпаривателем! Вчера закончила! Испытываю!
