Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗
— Нет, — покачала я головой.
— Да! — не сдалась Элиза.
— Элиза, это шёлк, ему сто лет…
— Он для шёлка! У него регулятор!
— Ты его испытывала?
— Вот сейчас и испытаю!
Её не нужно было останавливать. Её нужно было бы связать, но для этого у нас не было ни верёвки, ни времени. Элиза уже доставала из сумки утюг — медный, тяжёлый, с ручкой из чёрного дерева и маленьким стеклянным окошком сбоку, в котором светился голубой кристалл. Нажала на рычажок. Утюг зашипел.
— Отойдите все, — сказала Марта, хватая со стойки поднос.
Я успела снять фату с крючка и прижать её к груди, отступая к лестнице. Мира успела увести Жозефину за прилавок. Бертран, ещё стоявший на одном колене, — не успел.
Утюг чихнул. Громко, басом, как простуженный бык. Из носика ударила струя пара — белого, густого, горячего, — прямо в потолок, к стропилам.
К тому месту, где сидела Гортензия.
Раздался вопль. Нечеловеческий — птичий, пронзительный, оскорблённый до самой глубины души. Из облака пара вылетела Гортензия — мокрая, взъерошенная, с перьями, торчащими во все стороны, как у ежа. Она промчалась над нашими головами, сделала круг, другой, — и на втором круге, пролетая мимо меня, выхватила у меня из рук фату.
Восковые цветы апельсина. Кружево. Где-то на венчике — я не заметила раньше — крошечные жемчужинки.
Блестящие.
— Гортензия! — крикнула я. — Отдай!
— Мокро! — визжала сорока, мечась под потолком с фатой в когтях, фата развевалась за ней, как флаг. — Мокро! Опять! Опять кудрявая! Сто двадцать лет!
— Гортензия, это фата невесты!
— Компенсация!
— Её венчают в четыре!
— Моральный ущерб!
Она уселась на навершие напольных часов, вцепившись в фату когтями и клювом, и сидела там, мокрая, нахохленная, сверкая глазами-бусинами, как дракон на сокровище.
Элиза тем временем, как ни в чём не бывало, отпаривала платье. Утюг больше не чихал — он мирно шипел, и из него шёл ровный тонкий пар, и под этим паром шёлк расправлялся, складки исчезали, юбка оживала. Элиза напевала про моряка. Жозефина смотрела на неё с открытым ртом. Бертран — с колена, на котором так и стоял.
— Видишь? — сказала Элиза, не оборачиваясь. — Регулятор. Работает. Первый раз только чихает, он прочищается.
— Гортензия, — сказала я, встав под часами. — Пожалуйста.
— Нет.
— Я дам тебе орех.
— Пять.
— Три.
— Пять. И пуговицу.
— Какую пуговицу?
— Любую. На мой выбор.
Я посмотрела на неё. Она — на меня. Мокрая, взъерошенная, униженная, с фатой в когтях.
— Хорошо. Пять орехов и пуговица. Спускайся.
Гортензия подумала. Потом, не выпуская фату, снялась с часов, сделала вираж под потолком — и, видимо, от мокрых перьев не рассчитала. Или рассчитала. С Гортензией я тоже ни в чём не была уверена. Она пролетела надо мной, совсем низко, разжала когти — и фата, кружево, восковые цветы апельсина, жемчужинки, — вся она мягко, плавно, как снег в безветрие, опустилась мне на голову.
Накрыла меня целиком. До плеч. До пояса.
Я стояла посреди лавки в фате. Сквозь кружево мир казался белым, размытым, мерцающим. Я видела Жозефину за прилавком — она прижала обе ладони ко рту. Миру — у неё отвисла челюсть. Марту с подносом. Бертрана на колене. Элизу с утюгом, которая обернулась, посмотрела на меня, просияла и восторженно закричала:
— Ой! Вера! Тебе так идёт! Невеста готова!
Колокольчик над дверью звякнул.
Четыре раза. Ровно, с одинаковыми промежутками.
Я медленно повернулась к двери. В фате. Кружево колыхнулось.
На пороге стоял Адриан Кальве. С котелком в руке. В сером пальто. С папкой под мышкой.
Он стоял и смотрел. На меня в фате, посреди лавки. На платье на манекене, сияющее под паром. На Бертрана на одном колене, в свадебном сюртуке, с бутоньеркой на нитке. На Элизу с утюгом. На Марту с подносом. На Миру. На мокрую, взъерошенную сороку на часах.
Его лицо не изменилось. Ни одна черта. Только брови — очень медленно, на полволоска — поползли вверх.
— Сударыня Соколова, вы, я смотрю, всё-таки решились. — Пауза. — Часовщик?
— Это не то, что вы подумали, — сказала я из-под фаты.
— Я ничего не подумал.
— Это не моя фата.
— Конечно.
— Это не мой жених.
— Безусловно.
— Он стоит на колене не передо мной!
Бертран, всё ещё стоявший на колене, видимо, решил помочь. Он вскочил, бросился к Кальве, схватил его за руку и затряс её с жаром человека, у которого сегодня самый счастливый день жизни.
— Сударь! Вы друг сударыни? Это изумительная женщина! Она нас спасла! Она всё уладила! Мы женимся сегодня! В четыре! Приходите!
Кальве посмотрел на свою руку, которую трясли. Потом на Бертрана. Потом на меня.
— «Мы». Женитесь. Сегодня.
— Не «мы»! То есть «мы», но не я!
— Мы с Жозефиной! — Бертран обернулся и показал на прилавок, за которым стояла Жозефина. В мужском пальто, в нижней юбке, в одной туфле и в клетчатой шали с биркой «Забыта на вокзале».
Кальве посмотрел на Жозефину. Жозефина посмотрела на Кальве. Икнула.
— А, — протянул Кальве. — Понятно.
— Ничего вам не понятно, — сказала я и попыталась стянуть с головы фату. Фата зацепилась за шпильку. Я дёрнула. Зацепилась сильнее. — Господин Кальве, это сбежавшая невеста. Её платье пришло в лавку. Потом пришёл жених. Потом пришла невеста. Я их помирила. Это всё.
— Через фату, — сказал Кальве.
— Фату утащила сорока!
— Компенсация, — сказала Гортензия с часов, мстительно. — Моральный ущерб. Фараон, отвернись. Я мокрая.
Кальве послушно отвернулся. От сороки — ко мне. Посмотрел на меня, запутавшуюся в фате. Шагнул вперёд. Протянул руку — и очень осторожно, двумя пальцами, отцепил кружево от шпильки у меня за ухом. Его пальцы коснулись моих волос. Совсем чуть-чуть. Мимоходом.
Фата соскользнула. Он поймал её — не дал упасть на пол — и протянул Жозефине через прилавок. С лёгким поклоном.
— Ваша, сударыня. Поздравляю.
Жозефина взяла фату. Посмотрела на Кальве. Посмотрела на меня. И сказала то, что говорят только очень счастливые люди, которые хотят, чтобы все вокруг тоже немедленно стали счастливы:
— А вы тоже приходите! Вдвоём! В четыре! Часовня Святой Агнессы на Шёлковой улице!
— Вдвоём, — повторил Кальве.
— Мы не вдвоём.
Марта поставила поднос на прилавок. Посмотрела на Кальве поверх очков, потом на меня, потом снова на Кальве. И сказала с совершенно невинным лицом:
— Дознаватель, чаю?
* * *
К вечеру вся Кожевенная знала, что новая хозяйка лавки Лорис выходит замуж за дознавателя из Управления.
Я узнала об этом от Сюзанны Ланж, которая зашла на минутку — «просто так, проходила мимо, стена-то теперь пропускает» — с пирогом. Сюзанна поздравила меня, сказала, что дознаватель — мужчина серьёзный, видно, что умеет чинить табуретки, и спросила, когда свадьба.
— Никакой свадьбы нет.
— Ну конечно, конечно. Пока нет. Вы ж ещё не объявляли. Я понимаю.
— Сюзанна, откуда вы это взяли?
— Да все ж говорят. В прачечной, — Сюзанна посмотрела на меня с удивлением. — Мне Жанна сказала. А Жанне — булочница с угла. А булочнице — Марта.
— Марта, — вздохнула я.
— Ну да. Она к булочнице за мукой ходила. Сказала, что ничего не говорит, но вы стояли в фате, а дознаватель — на пороге. И всё. Больше ничего не сказала. Она ж не сплетничает.
Я поблагодарила Сюзанну за пирог. Проводила. Закрыла дверь. Повернулась к Гортензии, которая, уже высохшая и снова гладкая, сидела на подсвечнике и чистила клювом новую пуговицу — огромную, янтарную, из жестянки, на свой выбор.
— Она не сплетничает.
— Никогда, — подтвердила Гортензия. — Она обеспечивает информационный обмен.
Я села за прилавок и закрыла лицо руками.
На грифельной доске, которую я теперь носила с собой в кармане платья, проступили буквы. Я почувствовала это — доска потеплела. Достала. Посмотрела.
Барро спрашивает, правда ли, что я женюсь. Ему сказал дежурный. Дежурному — его тётка из прачечной на Кожевенной. Что отвечать?
