Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗

Я смотрела на это долго. Потом взяла мел.

Скажите — недоразумение.

Минута. Ещё десять секунд.

Сказал. Он не поверил. Сказал, что я покраснел. Я не краснею. Это физиологически невозможно, у меня толстая кожа.

Я засмеялась. Тихо, в ладонь.

Вы на свадьбе были?

Он был. Я знала, потому что я тоже там была. Мы стояли в задних рядах маленькой белой часовни Святой Агнессы — не вдвоём, конечно, а вместе с Мартой, Элизой, Мирой и даже Тобиасом, которого Марта привела под руку, — и смотрели, как Жозефина в бабушкином платье цвета слоновой кости идёт к алтарю. Мать жениха сидела в первом ряду с каменным лицом. Когда Бертран, проходя мимо неё, наклонился и что-то сказал ей на ухо, лицо у неё стало сначала красным, потом белым, потом очень задумчивым. Марта, стоявшая рядом со мной, удовлетворённо кивнула. «Дочь лудильщика», — шепнула она. И больше ничего.

Кальве стоял у колонны, в пальто, с котелком в руке. Он не смотрел на невесту. Я знаю, потому что я смотрела на него. А он смотрел — я видела краем глаза — на меня. И, когда я повернула голову, отвернулся.

Не покраснел. Физиологически невозможно.

Был, — проступило на доске. — Хорошая свадьба. Священник плакал.

Я видела.

Жених уронил кольцо.

Я видела.

Вы плакали.

Я замерла с мелом в руке.

Я не плакала.

Пауза. Минута. Две. Я уже думала, что он не ответит.

Я всё замечаю, сударыня Соколова. Это моя работа.

Я положила доску на прилавок. Лицом вниз. Посидела. Потом перевернула.

Надпись ещё была там. Он её не стёр.

Я тоже не стала.

Глава 13. Деревянная лошадка

Медальон пришёл ночью. Лошадка — под утро.

Я знаю точно, потому что не спала. После свадьбы, после часовни, после того как Марта увела Тобиаса под руку, а Элиза и Мира, хихикая, ушли к себе в мастерскую, я поднялась в спальню, легла и поняла, что не усну. Слишком много всего. Слишком много чужих голосов в голове: Жозефинина паника, бабушкин смех, «спроси его самого». Слишком много своего. Белое кружево перед глазами. Чужие пальцы, отцепляющие его от шпильки за моим ухом.

Вы плакали.

Я не плакала. Я просто стояла в задних рядах маленькой часовни и смотрела, как девочка-сирота в бабушкином платье идёт к человеку, который её любит, и вдруг поняла, что у меня горят глаза. От ладана, наверное. Там было очень много ладана.

В третьем часу ночи внизу что-то стукнуло. Негромко, коротко, будто на прилавок положили что-то маленькое и тяжёлое. Я замерла, прислушиваясь. Часы в углу — теперь живые, тикающие — пробили три. Больше ничего.

Потом пришёл холод. Тот самый. Он поднялся по лестнице, через пол, через лоскутное одеяло — и сжал виски.

Я не стала спускаться. Я лежала, смотрела в потолок и считала удары часов. Без Кальве не трогать. Сообщить сразу. Не больше одного раза в день. Если начинается кровь — прекращать. Мы договорились. Я выполняю договорённости.

Под утро, часов в пять, снизу пришло что-то другое. Не холод — тепло. Слабое, далёкое, почти незаметное за холодом медальона, как огонёк свечи в соседней комнате. И пахло — мне показалось, но я готова была поклясться — свежей стружкой.

* * *

Медальон лежал на прилавке, рядом с весами. Круглый, плоский, серебряный, на тонкой цепочке, свернувшейся кольцом. Тот самый, с рисунка в папке Кальве. Бирка:

Медальон, серебро. Отнят. Ждёт.

А рядом с ним, прямо на раскрытом гроссбухе, стояла лошадка.

Деревянная. Сантиметров двадцать в длину, на подставке с четырьмя колёсиками. Вырезана целиком из одного куска дерева — светлого, медового, с тонкими тёмными прожилками. Липа, наверное. Или груша. Краска на ней когда-то была — гнедая, с белой звёздочкой на лбу, — но почти вся стёрлась, осталась только в глубоких местах, в складках резьбы. Глаза — две медные гвоздики. А грива и хвост — настоящие. Конский волос, тёмный, жёсткий, вставленный в просверленные дырочки и закреплённый клеем. Кое-где волос выпал, и дырочки зияли, как пропущенные стежки.

Резьба была удивительной. Не игрушечной — мастерской. Каждая мышца на шее, каждая жилка на ноге, изгиб спины, поворот головы — будто лошадь вот-вот тряхнёт гривой и пойдёт. Тот, кто её резал, умел. Очень умел. И любил того, для кого резал. Это было видно — так же видно, как видно по надглазурной росписи, что художник торопился, а по гуаши — что не торопился вовсе.

Бирка была привязана к хвосту:

Лошадка, дерево. Забыта выросшим. Ждёт двадцать девять лет.

Я не стала её трогать. Ни её, ни медальон. Взяла грифельную доску из кармана, мел.

Пришёл медальон Ривьеров. И ещё кое-что.

Через минуту:

Буду через полчаса.

Он пришёл через двадцать пять минут. Один. С папкой под мышкой, в пальто, накинутом на плечи, будто выскочил, не успев продеть руки в рукава. Под глазами — тени, ещё глубже, чем вчера. На щеке — свежий порез от бритвы.

— Барро сказал, что я тороплюсь на свидание, — сообщил он с порога, ровным голосом. — Я сказал, что у меня следственное действие. Он сказал, что это одно и то же.

— Барро, кажется, очень весёлый человек.

— Очень, — Кальве снял пальто, повесил на крючок у двери, рядом с зонтом. Подошёл к прилавку. — Я его когда-нибудь убью. Где медальон?

Я показала. Он наклонился, разглядывая, не касаясь. Достал из папки рисунок, приложил рядом. Кивнул.

— Он. Что ещё?

Я молча показала на лошадку.

Он посмотрел на неё.

Я видела много раз, как люди смотрят на вещи. За восемь лет — тысячи раз. Как смотрят на вещь, которую хотят купить, и на вещь, которую хотят продать. Как смотрят на подделку, когда понимают, что это подделка, и на подлинник, когда понимают, что подлинник. Как смотрят наследники на бабушкин сервиз, который им предстоит делить. Как смотрят коллекционеры на предмет, за которым охотились двадцать лет.

Так, как Адриан Кальве посмотрел на деревянную лошадку, не смотрел никто.

Он не изменился в лице. Ни одна черта не дрогнула. Он просто застыл. Совсем. Как будто время вокруг него остановилось, как часы без четверти четыре, — и только его глаза, светлые, серые, продолжали жить. Они смотрели на лошадку, и в них медленно, очень медленно поднималось что-то, чему я не знала названия.

— Это моя, — сказал он.

Голос был совершенно ровный. Именно поэтому мне стало страшно.

— Я знаю, — ответила я тихо. — То есть… Я догадалась. Бирка. «Забыта выросшим. Двадцать девять лет».

Он не ответил. Протянул руку. Остановился в сантиметре от деревянной гривы. Пальцы — длинные, с чернильным пятном на указательном и старой мозолью у основания большого, — не дрожали. Он просто держал руку над лошадкой, не касаясь, как держат руку над огнём, чтобы проверить, горячий ли.

— Господин Кальве, давайте сначала медальон. Как договаривались. А потом…

— Да, — кивнул он и убрал руку. — Да. Медальон.

* * *

Я взяла платок, сложила вдвое. Не вчетверо — вдвое. Мне нужно было больше. Я видела уже руку в перчатке, прибор, нитку света. Я хотела увидеть лицо.

Кальве стоял рядом, по другую сторону прилавка. С блокнотом. С карандашом. С флягой на боку.

— Если пойдёт кровь… — начал он.

— Я знаю.

— …я вас остановлю.

— Как?

— Как получится.

Я положила пальцы на медальон.

Темнота. Комната. Круг света от лампы на столе. Медальон — на столе, раскрытый, и в нём, под крышкой, портрет женщины — немолодой, полной, с добрыми морщинами у глаз. Рука в чёрной перчатке. Стеклянный шар на бронзовой ножке. Игла.

Игла касается портрета. Свет — тонкий, золотой — тянется вверх. И что-то рвётся. Мама. Мамины руки, пахнущие тестом, мамин голос, мамины… Чьи? Чья мама? Это была…

Я стиснула зубы. Не туда. Не в рвущееся — мимо. Глубже. В комнату. Туда, где свет лампы не достаёт.

Голос. Мужской, хрипловатый, раздражённый. Молодой.

— Опять не то, — шорох. Звяканье металла о стекло. — Опять просто бабка. Портреты, пирожки, «мамочка, мамочка». Тьфу.