Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗
Она вытащила часы из кармана фартука. Серебряные, простые, без гравировки. Подняла их на ладони так, чтобы он видел.
Тик. Так. Тик. Так.
Зольт смотрел на часы. И что-то случилось с его лицом. Кровь, которая поднималась по шее, вдруг отхлынула. Разом. Лицо стало серым, как его борода.
— Часы Рона, — сказал он глухо.
— Часы Рона.
— Они… остановились?
— Двадцать минут третьего. Двадцать лет назад. В тот момент, когда вы сказали: «Тогда ты больше не мастер».
Зольт повернулся ко мне. Медленно. Как поворачивается тяжёлая дверь на ржавых петлях.
— Вы не могли этого знать.
— Я оценщица. С даром. Зарегистрированным. Я знаю, что помнят вещи.
В канцелярии было очень тихо. Секретарь у стены, кажется, перестал дышать. Где-то за окном, на башне, огромные часы с бронзовыми стрелками пробили пять.
Зольт отступил от стола. На шаг. На два.
— Убирайтесь, — сказал он. Голос был тихий, сиплый, совсем не из бочки. — Обе. Сейчас же. Прошение отклонено.
— На каком основании? — спросила Элиза.
— Убирайтесь!
Я сложила лист обёрточной бумаги вчетверо и убрала в карман платья. Медленно. Рядом с грифельной доской. Закрыла синюю тетрадь. Подвинула её секретарю.
— Благодарю вас, сударь. Вы очень помогли.
Секретарь посмотрел на меня с ужасом.
Мы вышли. Элиза — первой, прямая, с часами в руке. Я — следом. На пороге я обернулась.
Зольт стоял у стола, опираясь на него обеими руками, — так же, как Адриан опирался на свой, когда я рассказывала про зеркало. Но у Адриана тогда было каменное лицо. А у Зольта лицо было серым и мокрым, и цепь с молоточками висела на груди так, будто тянула его вниз, к полу.
— Он знал, — произнес Зольт. Не нам. Себе. — Рон всегда знал. Всегда.
* * *
Зольта арестовали через три дня.
Не за экстрактор. За хищение лунного серебра — двести сорок граммов двадцать лет назад и сто граммов четырнадцать месяцев назад, «использованных не по назначению». Адриан принёс мою копию записей в Управление, а Барро — «по чистому совпадению, шеф, мы просто проходили мимо» — принёс в Гильдию запрос на проверку учебной коллекции. Учебной коллекции из лунного серебра не нашлось. Зольт не смог объяснить, куда делся металл. На допросе он молчал. Два дня. На третий — потребовал адвоката и сказал только одно:
«Клиента я никогда не видел. Заказы приходили через посредника. Платили серебром».
— Он врёт, — сказала я, когда Адриан рассказал мне об этом вечером в лавке. — Я видела. В часах. Клиент был в зале. У колонны. С тростью. С перстнем.
— Я знаю, — ответил Адриан. Он сидел на табуретке — ровной, правильной — и пил кофе. Мой. Из Агатиной банки. Банка за неделю опустела наполовину. — Вы видели перстень. Птицу. Не лицо.
— Птица с весами. Это герб Марро.
— Герб Марро, — согласился он. — И герб ещё трёх семей, которые когда-то были с ним в родстве. И знак Гильдии торговцев, у которой похожий значок. И вывеска таверны «Честные весы» на Рыбном рынке, если уж на то пошло.
— Адриан.
— Вера, — он поставил чашку. — Комиссар Обер вызывал меня сегодня утром.
Я замолчала.
— Он поздравил меня с арестом Зольта, — продолжил Адриан ровным голосом. — Сказал, что это хорошая работа. Сказал, что Гильдия давно нуждалась в чистке. Сказал, что лунное серебро — серьёзное дело, — он помолчал. — А потом сказал: «Кальве, если ты ещё раз хотя бы подумаешь о господине Марро без железных доказательств — не видений, не перчаток, не совпадений, а железных, — я отстраню тебя от дела. И от службы. Господин Марро был у меня вчера. Он очень расстроен. Он говорит, что ты преследуешь его семью из личной неприязни. Он говорит, у тебя роман с женщиной, которая хочет отомстить ему за то, что он пытался купить её лавку».
— Роман, — повторила я.
— Роман.
— Откуда он…
— Кожевенная. Прачечная. Тётка дежурного. Фата, — он посмотрел на меня. — Весь город знает, что мы помолвлены, Вера. Кроме нас.
Я хотела засмеяться. Не получилось. Получился какой-то звук, похожий на кашель.
— Что вы ему сказали? — спросила я.
— Обер? Что это недоразумение.
— Он поверил?
— Нет, — Адриан встал. Подошёл к окну. Посмотрел на улицу, где в «Половинке луны» горел свет, а в мастерской Элизы что-то тихо и ритмично звякало, и слышалось пение — про моряка, про пастушку, про лудильщика. — Он сказал, что я покраснел.
— Вы не краснеете. Физиологически невозможно.
— Вот и я так сказал, — он не обернулся. — Он сказал, что это видно по ушам.
Я посмотрела на его уши. В свете лампы-светляка они были… да. Немного розовее, чем обычно.
Я ничего не сказала. Он тоже.
Мы стояли так — он у окна, я у прилавка, — пока часы в углу не пробили девять. Потом он ушёл. Пообещав, как всегда, что придёт починить полку в углу. И дверцу под лестницей. И что-то ещё, что я не расслышала.
А утром на прилавке лежала записка. Не на грифельной доске — на плотной бумаге, с тиснёным гербом. Птица с весами. Почерк — крупный, уверенный, красивый.
«Сударыня Соколова. Я слышал о ночном происшествии в вашей лавке. Ужасно. Надеюсь, вы не пострадали. Я также слышал о гильдмейстере Зольте. Какой скандал. Кто бы мог подумать. Моё предложение остаётся в силе. Но, как вы понимаете, не навечно. До Чёрной Луны — двадцать четыре дня. Ваш А. М.».
Я долго смотрела на эту записку. Потом взяла её двумя пальцами — через платок, по привычке, хотя никакой памяти в ней не было, только свежие чернила и дорогая бумага, — и отнесла наверх. Положила в ящик тумбочки. Рядом с Агатиными очками и пакетиком сушёных яблок.
На всякий случай. Документы — это доказательства. Даже если они ничего не доказывают.
Пока.
Глава 18. Музыкальная шкатулка
Она заиграла в половине четвёртого ночи.
Я не спала. Я теперь вообще плохо спала — после той ночи, после пуговиц на полу и иглы у виска. Лежала, смотрела в потолок, слушала, как тикают внизу часы, как скрипит под ветром яблоня во дворе, как Мира на третьем этаже ворочается во сне и бормочет что-то про марки. Элиза поставила на заднюю дверь новый замок — с секретом, с пружиной, с колокольчиком, — и он действительно был такой, что его не открыл бы и король. Я проверяла. Три раза. Каждую ночь.
В половине четвёртого внизу, в лавке, зазвучала музыка.
Тихая. Тоненькая. Металлическая, как капли, падающие на жесть. Пять нот вверх, три вниз, пауза, — и снова. Медленно, плавно, с той особенной чуть сбивающейся интонацией, которая бывает у старых механизмов, когда пружина уже не так туго натянута.
Я села на кровати.
Я знала эту мелодию. Я не слышала её двадцать восемь лет — и знала. Так знают запах дома, в который вернулись после долгой дороги. Не головой. Телом. Кожей. Пять нот вверх, три вниз. Тёплое, коричное. Руки, расчёсывающие волосы. Песня на незнакомом языке, которую мама пела под эту музыку, — тихо, почти шёпотом, — пока фигурка под крышкой кружилась, кружилась, кружилась…
С перил лестницы за дверью раздался голос Гортензии. Сдавленный, хриплый, не похожий ни на один из её голосов:
— Играет. Милочка. Она играет.
Я спустилась. Не помню как. Третья ступенька, пятая, седьмая — они, кажется, все промолчали.
* * *
Шкатулка стояла на прилавке. Посередине, на раскрытом гроссбухе, как письмо Тобиаса. Как лошадка.
Небольшая — с две моих ладони. Ореховое дерево, тёмное, тёплое, отполированное множеством прикосновений до глубокого блеска. На крышке — инкрустация перламутром: три луны. Полная, серп, круг. Перламутр переливался в свете лунных лучей из витрины — розовым, голубым, зелёным. Чёрная луна была сделана из чего-то тёмного, почти чёрного, — эбенового дерева, наверное, — вставленного в перламутровый ободок.
Сбоку, в маленьком отверстии, — ключик. Латунный, крошечный, с головкой в виде… Я наклонилась. С головкой в виде трёх лун, сплетённых в кольцо.
Крышка была закрыта. Но шкатулка играла. Сама. Пять нот вверх, три вниз. Медленно, затихая.
