Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗
К ключику была привязана бирка.
Шкатулка музыкальная. Забыта той, что забывает себя. Ждёт ту, что помнит.
«Той, что забывает себя». Как кольцо. Тот же почерк. Те же слова.
Ливия Марро.
Музыка затихла. Последняя нота повисла в воздухе — тонкая, металлическая, — и растворилась.
В лавке стало очень тихо. Гортензия сидела на перилах, не шевелясь. Часы в углу тикали.
Я стояла перед прилавком и не могла протянуть руку.
* * *
Я написала Адриану. Два слова. Пришла шкатулка. Мел выскальзывал из пальцев.
Ответ пришёл через несколько секунд.
Еду.
Потом — ничего. Я положила доску на прилавок. Села на табуретку. Смотрела на шкатулку.
Я не трогала её. Я боялась. Не того, что будет кровь из носа или что я увижу что-то страшное. Я боялась другого. Что я её возьму — и ничего не почувствую. Что это просто шкатулка, похожая. Что я придумала. Что мелодия — просто мелодия, каких тысячи, а я, сорок минут назад проснувшаяся в чужом мире, ухватилась за неё, как утопающий хватается за обломок доски.
Или что я её возьму — и почувствую всё.
Я не знала, что страшнее.
Адриан пришёл через двадцать минут. Он не постучал — я открыла дверь, когда услышала его шаги на брусчатке. Он вошёл, не снимая пальто. Посмотрел на шкатулку. Посмотрел на меня.
Ничего не сказал. Прошёл к лестнице и сел на нижнюю ступеньку. Сложил руки на коленях. И стал ждать.
Я не попросила его уйти. Он не спросил, нужно ли ему остаться.
Я протянула руку и взяла шкатулку.
* * *
Тепло.
Не так, как от лошадки. Не так, как от напёрстка или медальона Дарии. Это было тепло живого — как будто я взяла в ладони не дерево, а птицу. Маленькую, испуганную, с колотящимся сердцем. Шкатулка дрожала у меня в руках. Или это дрожали руки.
И сразу — слои. Как в платье Жозефины, где сверху был сегодняшний бег по траве, а под ним — бабушкина деревенская часовня. Здесь слоёв было много. Очень много. Как листов в книге.
Сверху — недавнее. Совсем свежее. Спальня, светлая, с голубыми шторами. Женщина у окна, светловолосая, с проседью, в домашнем платье. Ливия. Она держит шкатулку на коленях. Смотрит на неё. Гладит перламутровые луны пальцем. «Чья ты? — шепчет она. — Чья ты? Я помню, что обещала. Я помню, что обещала кому-то. Кому? Кому я обещала?» Слёзы капают на крышку. Она ставит шкатулку на подоконник. Отворачивается. И забывает — ещё не дойдя до кровати.
Глубже.
Зимний сад. Стеклянная крыша, пальмы в кадках, плетёные кресла. Две женщины за столиком. Одна — Ливия, моложе, здоровая, смеющаяся. Вторая…
Вторая — темноволосая. Худая. С тонким лицом и большими тёмными глазами. С двумя вьющимися прядями у висков, которые выбиваются из узла на затылке. В тёмном платье. Шкатулка стоит на столике перед ней. Закрытая. Она не открывает её — просто держит на ней руку. Как держат руку на плече у ребёнка.
«Ирэна, может, хватит? — говорит Ливия. — Может, это невозможно?»
«Нет, — говорит темноволосая. Голос — низкий, мягкий, с перекатами. Тот самый. Тот самый голос. — Нет, Ливи. Я найду. Я обещала».
Я задохнулась. Я держала шкатулку и не могла дышать. Это был её голос. Не чужой, не похожий — её. Я узнала его, как узнаёшь собственное отражение.
Глубже. Ещё глубже.
Комната на третьем этаже. Окно во двор, яблоня — молодая, тоньше, чем сейчас. Кровать с резными столбиками. Она сидит на кровати, в ночной рубашке, с распущенными волосами. Шкатулка — на коленях. Ключик — в пальцах. Она заводит его. Раз, два, три. Пять нот вверх, три вниз. Она закрывает глаза и поёт. Тихо, почти шёпотом. Песню на языке, который я теперь понимала.
Спи, моя луна, спи, моё серебро. Что было — то было, что будет — добро. Пусть дорога длинна, пусть темна, далека, — Я найду тебя, слышишь? Держи мою руку пока.
Потом она открывает глаза, встаёт, берёт шкатулку и идёт вниз. По лестнице — третья ступенька скрипит, пятая тоже, седьмая фыркает, совсем как сейчас. В лавку. Мимо полок. К двери в подвал. Дубовой, кованой, с серебряным кругом посередине.
Она стоит перед ней. Прижимает шкатулку к серебряному кругу. Поворачивает ключик. Музыка. Пять нот вверх, три вниз.
Ничего.
Она стоит. Ждёт. Поворачивает ключик снова.
Ничего.
Она опускается на колени. Прижимается лбом к двери. Плечи её трясутся. Без звука. Она плачет без звука, как плачут люди, которые слишком долго плачут каждую ночь.
«Почему? — шепчет она. — Почему не открываешься? Я же помню. Я помню её. Каждый день. Каждую минуту. Почему?»
Глубже.
Я падала сквозь годы, как сквозь страницы книги. Комната на третьем этаже — зима, лето, зима. Лавка — она за прилавком, рядом с молодой ещё Агатой, раскладывает перчатки. «Чайная Марты» — она смеётся, громко, запрокинув голову, и Марта, совсем ещё не седая, ворчит на неё. Улица — она идёт по брусчатке под дождём, без зонта, с непокрытой головой. Каждую ночь — дверь в подвал. Шкатулка. Ключик. Музыка. Ничего.
Год за годом. Год за годом.
И ещё глубже.
Я падала, и меня затягивало, как в воронку, всё быстрее, всё глубже, — и я уже не держалась за края, не пыталась выбраться, я просто летела, потому что там, на дне, было что-то, что я должна была увидеть. Что-то, без чего я бы не простила себя никогда…
Кухня. Маленькая, тесная, с жёлтыми обоями в мелкий цветочек. Газовая плита. Холодильник «ЗИЛ» с облупившейся ручкой. Окно, за которым — серый двор-колодец, и с подоконника видна крыша соседнего дома с антенной.
Это была кухня. Моя кухня. Бабушкина. На Лиговском.
Она стоит у окна. В пальто, с сумкой через плечо. Шкатулка — в сумке, я чувствую её через ткань. В руке у неё — письмо. Плотная бумага, сургуч. Три луны.
За столом — бабушка. Антонина Петровна. Ещё не старая, полная, в цветастом халате, с бигуди под косынкой. Смотрит на письмо. На неё.
«Ира, ты с ума сошла».
«Мама умирает, Антонина Петровна. Моя мама. Там. Мне написали. Я должна её увидеть. Хотя бы проститься».
«А Верочка?»
«Три дня. Всего три дня. Дверь открывается в Чёрную Луну, я пройду, а через три дня, в следующую полночь, вернусь. Так всегда было. Улица отпускает своих».
«А если не вернёшься?»
Пауза. Она смотрит в окно. Во двор-колодец. На кусок неба между крышами.
«Вернусь», — говорит она.
И потом — детская. Маленькая, с обоями в зайчиках. Кроватка. В кроватке — девочка. Пять лет. Тёмные волосы разметались по подушке. Спит. Сопит. Обнимает плюшевого медведя без одного уха.
Она стоит над кроваткой. Долго. Очень долго. Потом наклоняется. Целует девочку в лоб. В висок. В макушку. Шепчет:
«Три дня, моё серебро. Три дня. Держи мою руку пока».
Девочка во сне протягивает руку. Сжимает её палец. Отпускает.
Она выпрямляется. Отходит к двери. Оборачивается. Смотрит.
И уходит.
* * *
— Вера.
Голос был далеко. Очень далеко. За много комнат отсюда.
— Вера. Вера, отпустите. Отпустите её.
Руки. Тёплые. На моих руках. Разжимающие мои пальцы — по одному, осторожно, как отцепляют кружево от шпильки.
Я открыла глаза.
Я сидела на полу. Опять. Прислонившись спиной к прилавку. Шкатулка лежала у меня на коленях. Адриан стоял передо мной на коленях и держал мои руки в своих — и разжимал пальцы, которыми я вцепилась в ореховое дерево так, что побелели костяшки.
Крови не было. Я заметила это с каким-то тупым удивлением. Ни капли. Только лицо было мокрым — всё, от лба до подбородка, будто я стояла под дождём. И в горле было больно, как после крика. Может быть, я кричала. Я не знала.
— Она не ушла.
Голос был чужой, сиплый.
— Вера…
— Она не ушла от меня, — я смотрела на него и не видела. Я видела детскую с обоями в зайчиках. — У неё умирала мать. Здесь. Ей пришло письмо. Как мне. Она пошла проститься. На три дня. Она сказала бабушке — три дня. Она сказала мне — три дня. Она поцеловала меня. Она сказала «держи мою руку пока». А я… я взяла её за палец. Во сне. Я не помню. Я не помню этого, Адриан. А она помнила.
