Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗
Он ничего не сказал. Он держал мои руки.
— И не смогла вернуться, — я говорила, и голос мой становился всё тише, всё ровнее, как будто я читала протокол. — Улица отпускает своих. Один раз. Она уже ушла один раз, когда молодая была. Когда встретила папу. Второй раз — нельзя. Она не знала. Или знала, но думала… Не знаю, что думала. Она пришла сюда, мать умерла, она пошла в Чёрную Луну к двери — и дверь не открылась. И она осталась. Здесь. Двадцать лет. Каждую ночь — к подвалу. Со шкатулкой. Каждую ночь — ничего.
— Вера.
— Каждую ночь, Адриан. Двадцать лет. Я видела. Она стояла на коленях перед этой дверью и плакала. Без звука. Каждую ночь. А я… — голос сломался. — А я восемь лет злилась на неё. Каждый день. Я говорила бабушке, что мне всё равно, где она живёт. Я говорила, что у меня нет матери. Я выкинула… Я выкинула все её вещи, которые оставались. Платок. Гребень. Варежки. Я выкинула их в двенадцать лет. В мусоропровод. Я сказала: она меня бросила, и я её брошу.
Он отпустил мои руки. И обнял меня.
Не так, как той ночью — резко, сразу, как будто вытаскивал из огня. Медленно. Осторожно. Как берут в руки вещь, о которой знают, что она может рассыпаться. Притянул к себе, вместе со шкатулкой, которая так и осталась у меня на коленях, — и держал.
Я не плакала. Я уже, кажется, всё выплакала, пока была там, внутри. Я просто сидела, уткнувшись лицом ему в пальто, и дышала. Пальто пахло ночным ветром, горелым кофе и хвойным мылом. Его сердце билось под моей щекой —ровно, глубоко, медленно. Я считала удары. Сбивалась. Начинала снова.
Гортензия на перилах не издала ни звука.
* * *
Не знаю, сколько прошло. Часы пробили пять. Потом половину шестого. За окном посерело.
Я отстранилась. Адриан отпустил — сразу, не удерживая. Остался сидеть рядом, на полу, плечом к моему плечу.
Я посмотрела на шкатулку.
Ореховое дерево. Перламутровые луны. Ключик с головкой в виде трёх сплетённых лун.
— Я хочу её открыть.
— Вы уверены?
— Нет.
Он кивнул. Будто это был правильный ответ.
Я подняла крышку.
Внутри был бархат — тёмно-синий, вытертый до блеска по краям. Маленькое круглое углубление посередине, а над ним, на тонком латунном стерженьке, — фигурка. Крошечная, с мизинец. Женщина в длинном плаще с капюшоном, с фонарём в вытянутой руке. Странница. Капюшон откинут, видно лицо — совсем маленькое, неразличимое, просто овал с точками глаз. Фонарь — из какого-то прозрачного камня, крошечного, с булавочную головку.
А на внутренней стороне крышки было приклеено что-то. Маленький прямоугольник. Плотная бумага с белой зубчатой каймой.
Фотография.
Чёрно-белая, выцветшая, потрескавшаяся в углах. На ней — женщина. Темноволосая, худая, с тонким лицом и большими тёмными глазами. С двумя вьющимися прядями у висков. Она сидит на скамейке — я узнала скамейку, это был Таврический сад, у пруда, там такие скамейки с чугунными подлокотниками, — и держит на коленях девочку. Лет четырёх. Тоже темноволосую. В вязаной шапке с помпоном. Девочка смеётся, запрокинув голову, а женщина смотрит не в объектив, а на неё. Сверху вниз. С таким лицом…
Я никогда не видела, чтобы кто-нибудь так на меня смотрел.
«Не фотографировалась она. Не любила».
Одна. Одна фотография. И она взяла её с собой. Сюда. В мир, где нет фотографий. И приклеила в шкатулку, рядом с фигуркой странницы с фонарём. Чтобы каждый вечер, заводя ключик, видеть.
Я смотрела на её лицо.
Теперь я знала, как она выглядела.
И теперь я знала, как выглядела я. Тогда. На её коленях. Когда кто-то смотрел на меня так.
* * *
Двойное дно я нашла не сразу.
Адриан ушёл в начале седьмого — его ждали в Управлении, Зольта переводили в городскую тюрьму. Он не хотел уходить. Он стоял у двери и смотрел на меня, и я видела, что не хочет. Я сказала: «Иди». Он сказал: «Я вернусь вечером». Я сказала: «Я знаю». Он ушёл.
Марта пришла в половине восьмого. С подносом. Увидела меня — на табуретке у прилавка, со шкатулкой, с мокрым лицом, — увидела шкатулку. Поставила поднос. И села рядом, на ступеньку лестницы, где ночью сидел Адриан. Ничего не сказала. Просто сидела.
Мира спустилась в девять. Остановилась на лестнице, на седьмой ступеньке. Посмотрела. Развернулась и молча ушла наверх. Через пять минут вернулась — одетая, умытая, с причёсанными волосами. Села на ступеньку рядом с Мартой. Тоже ничего не сказала.
Я сидела и держала шкатулку. Не открывая. Не заводя. Просто держала. Как она держала руку на крышке в зимнем саду у Ливии.
Потом заметила, что дно шкатулки — толще, чем должно быть.
Это была профессиональная привычка. Я столько раз видела шкатулки с двойным дном, тайниками, секретными ящичками, что глаз отмечал сам: высота стенок снаружи — сантиметров восемь, глубина внутри до бархата — сантиметров пять. Три сантиметра. Механизм музыки занимал от силы полтора.
Я перевернула шкатулку. Нажала на дно в разных местах. Ничего. Покрутила ключик — назад, против хода. Щелчок.
Дно отошло. Тонкая дощечка, на петельках. А под ней —
Письма.
Пачка. Толстая, перевязанная выцветшей голубой лентой. Листы сложены вчетверо, плотно, ровно, один к одному. Бумага — разная: одни листы плотные, хорошие, другие — тонкие, дешёвые, третьи — вырванные из какой-то тетради. Чернила — тоже разные. Почерк — один. Мелкий, наклонный, летящий. С длинными хвостами у букв.
На верхнем листе, снаружи, было написано: Вере.
На следующем — тоже. И на следующем.
Я развязала ленту. Пересчитала. Двадцать.
Двадцать писем. По одному в год.
Марта на ступеньке тихо охнула. Первый звук, который она издала за полтора часа.
* * *
Я не буду пересказывать их все. Не смогу. Некоторые из них я не могу перечитывать до сих пор. Некоторые — перечитываю каждый вечер.
Первое было написано через год после того, как она ушла.
«Вера. Моя Вера. Моё серебро.
Тебе сегодня шесть. Я знаю, что ты этого не прочитаешь. Здесь нет почты в твой мир. Здесь вообще ничего нет в твой мир, кроме двери, которая не открывается. Но я пишу. Потому что если не буду писать, сойду с ума.
Я не вернулась. Ты знаешь. Ты, наверное, ждала. Ты, наверное, спрашивала бабушку Тоню. Что она тебе сказала? Наверное, что я ушла. Это правда. Я ушла. Но я ушла не от тебя, Вера. Я ушла к маме, которая умирала. Я думала — на три дня. Я не знала, что улица отпускает только один раз. Агата говорит, что я должна была знать. Наверное, должна. Но я так торопилась.
Я пробую каждую ночь. Шкатулка — ты её помнишь? Та, что играла тебе перед сном? Это ключ. Ключ Аделаиды. Он открывает дверь памяти, и через эту дверь можно найти всё, что потеряно. Даже человека. Даже в другом мире. Я потеряла тебя, Вера. Значит, я могу тебя найти.
Но дверь не открывается. Агата говорит, что ключ работает только в руках той, кто помнит. Я помню тебя, Вера. Каждый день. Каждую минуту. Но, видимо, это не та память. У меня нет дара. У Лорисов он через поколение, у мамы был, у меня — нет. Я даже пуговицу найти не могу, если её потеряю. Гортензия смеётся надо мной.
Я буду пробовать. Каждую ночь.
С днём рождения, моё серебро.
Мама».
Пятое:
«Тебе десять. Ты, наверное, уже большая. Ты, наверное, читаешь. Ты в детстве так любила книжки с картинками. Помнишь, про кота, который ходил в сапогах? Ты заставляла меня читать её по три раза за вечер. Я тогда злилась. Теперь бы читала тридцать.
Марта научила меня печь пироги. У меня всё равно пригорает. Тобиас — это часовщик, он живёт в пятом доме — говорит, что у меня руки не для теста. Я сказала, что у меня руки для того, чтобы держать дочь. Он больше не говорит.
Я пробую каждую ночь».
Девятое:
«Тебе четырнадцать. Говорят, это трудный возраст. Говорят, в четырнадцать дети ненавидят матерей. Ты, наверное, меня ненавидишь. Это правильно. У тебя есть право. Я бы тоже ненавидела.
Я познакомилась с одним человеком. Аукционист. Ансельм Марро. Он знает о ключе. Он говорит, что может помочь. Он говорит, что есть способ — прибор, который читает память вещей. Можно прочитать шкатулку, понять, почему она не открывается. Я сначала обрадовалась. Потом Элиас Рон — это мастер, отец маленькой девочки с кудряшками, которая живёт через два квартала, — сказал мне, что делает этот прибор. Что он ворует память. Не только из вещей — из людей. Я сказала Марро «нет». Он был очень вежлив. Он сказал, что понимает. Я ему не верю. Ливия — его жена — моя подруга. Я ей верю. Но не ему.
