Уцелевшая для спустившихся с небес (СИ) - Фаолини Наташа (библиотека книг .TXT, .FB2) 📗
До полудня мне надо добыть немного еды для Тусклой и ее детей, не помешало бы и себе чего-нибудь раздобыть.
Я знаю, что в нашей части города ничего нет, а если бы и было – я бы не стала воровать у тех, кто и без того от голода пухнет.
Как и вчера, я нахожу подкоп под внутренней стеной, ведущей в богатую и закрытую часть поселения. Они отделены от нас, и, если иные прорвутся, мы станем живым щитом, а у них будет время, чтобы придумать план: отбиваться или бежать.
Подкоп находится южнее от высоких ворот, охраняемых патрульными, как новый пятак. Они не понимают, если случится прорыв, охрана первой пойдет в расход.
Не я вырыла яму под ограждением, но я ею пользуюсь и прячу от чужих глаз.
Сегодня охрана усиленная, поэтому мне приходится пробираться осторожно, но быстро. Тело Оззи точно уже нашли, значит, комендант Эдвардс сам усилил оборону.
Он знает, что толстяка погубили свои.
К пекарне прокрадываюсь с заднего двора – забора нет, охраны - тоже. Прислушиваясь к каждому звуку, я тихо открываю дверь запасного выхода.
Слышу тихие всхлипы. Стараясь не шуметь, иду к кухне, прижимаясь спиной к стене. В остальном в пекарне так тихо, что в ушах появляется напряженный звон.
Вижу женщину, сидящую на низеньком стуле у печи. Она всхлипывает, утирает глаза платочком. На ее лице глубокие морщины, в волосах седина. На руках – пигментные пятна.
- Сыно-о-ок, - рыдает, сжав в пальцах рамку с фотографией.
Мне приходится выгнуть шею, чтобы увидеть изображение толстяка Оззи. На фото он еще маленький. Может, восемь или девять лет. Держит в руке хоккейную клюшку и широко улыбается. Посредине нет зуба.
Я быстро отворачиваюсь, до боли стискивая пальцами стол.
Вижу в корзинке свежую буханку и знаю, что должна ее забрать. Хлеб прокормит детей и Тусклую какое-то время, продлит их жизнь.
Когда ухожу из пекарни, оставляю на столе цветок бегонии, росший под ограждением внутренней части города. Для матери, потерявшей сына.
Добираюсь до «Солшка» без приключений. Отодвигаю кусок брезента, знаю, что меня уже ждут. Маленькая Элоиза точно ждет.
- Айна, - шепчет из темноты мать семейства блеклым голосом, - ты здесь…
Без лишних слов я выкладываю на стол хлеб.
- Сегодня не много. Может, вечером смогу поохотиться.
Тусклая кивает с широко раскрытыми глазами и смотрит куда-то за мою спину. Элоиза с братиком жмутся к маминой юбке, как всегда. Но что-то не так. Я понимаю слишком поздно.
Люди коменданта хватают меня, выворачивают обе руки, с болью в шее я поднимаю голову, чтобы увидеть самого Эдвардса, выходящего из темноты в противоположном конце подвала.
Его серые безжизненные глаза направлены прямо на меня. Змеиные глаза. Одежда Эдвардса выглядит идеально выглаженной, словно где-то, черты бы его драли, у него есть утюг.
Проходя мимо Тусклой, он хлопает ее ладонью по плечу:
- Хорошо поработала, Данира, теперь ты с детьми под моей защитой.
Я смотрю на женщину, которой я помогала. Бледная, в глазах треснутые капилляры, будто она не спала уже дня два.
Тусклая сдала меня.
А я могу думать лишь о том, что ее и впрямь зовут Данира.
Комендант берет у одного из своих Калашникова и бьет меня тупой частью по голове.
Я отключаюсь, но последнее, что вижу – змеиные глаза Гидеона Эдвардса.
Глава 8
Между внутренней и внешней стеной есть небольшое здание, находящееся прямо на перипетии. Мне кажется, раньше тут была аптека, потому что внутри пахнет лекарствами, но теперь не осталось даже вывески.
С полок и склада уже давно все разобрали, даже леденцы для горла.
Есть пара стеллажей и никому не нужный кассовый аппарат. Восемь лет назад эта штуковина была полезным атрибутом прогресса, а сейчас более бесполезная, чем палка, отломанная от дерева. Я видела, как дети бьют палкой крапиву, но ни разу они не играли в кассира. Потому что большинство детей не знают, кто это такие.
Комендант и его люди держат тут заключенных. Наверное, выбрали это место потому что на окнах решетки – такой подарок от прежнего мира. И еще потому что сюда можно попасть из внутреннего круга, не выходя во внешний город.
Именно тут я и прихожу в себя, когда на улице уже заходит солнце.
Первым делом пытаюсь нащупать нож за резинкой своих шорт, но его, конечно же, забрали.
Подойдя к окну, я берусь за прутья решетки, уставившись на небо. Редко удается посмотреть на закат. Считается, когда темнеет, лучше всего запрятаться куда подальше, ведь если иные проберутся в город, первыми падут не спрятавшиеся.
Может, я и не оптимистка, но сильнее всего не люблю серость. Именно таким, серым, становится наш город, когда уходит свет. Я имею ввиду, еще серее, чем при свете дня.
Пытаюсь дернуть прутья, но они не поддаются ни на миллиметр. Наверное, это самая крепкая вещь, которая осталась с былых времен, не рассыпавшаяся в труху ни от бомбардировщиков, ни от людской истерии.
Где-то в глубинах аптеки скрипит дверь и слышатся шаги.
Я предусмотрительно поворачиваюсь к гостям лицом.
Первой из темноты появляется фигура Гидеона Эдвардса, потом – двух его прислужников с автоматами.
Главный смотрит на меня холодными глазами секунд двадцать. Рассматривает, и на мгновение я пугаюсь. Потому что предполагаю, каким будет мое наказание.
Говорят, у Эдвардса есть друг, врач, ставящий опыты над людьми. Теми, кто совершил тяжкое преступление и больше не полезен или опасен для общества. Тот врач колупается в мозгах умерщвленных людей, чтобы найти способ сделать следующие поколения более сильными, способными противостоять иным.
Это я слышала от дедули – бывшего военного, у которого выменяла лук.
По правде сказать, Гидеон Эдвардс похож на кого-то столь безумного. Приверженца опытов над людьми.
Я даже знаю, какими были бы его пояснения. Мир больше не может быть таким гуманным, как прежде.
Чтобы выживать и дальше, мы должны стать сильнее.
И еще: «Если мы хотим достойного будущего для наших детей, то должны жертвовать всем даже после смерти».
Я слышала многие его речи, провозглашенные для жителей поселения. Знаю, какими словами он говорит.
Комендант взмахивает рукой и те двое идут сюда, подхватывают меня под руки, так крепко, что, если бы я перестала идти – они бы меня тащили, даже если бы мои пальцы в шлепанцах стерлись в кровь.
Сам комендант шагает впереди. Ему около пятидесяти, но из-под рубашки проглядываются мускулы. Думаю, он был военным или, по крайней мере, спортсменом.
Яблочко Оззи слишком далеко упало от яблони.
- Куда мы идем? – допытываюсь я.
Мне никто не отвечает.
Я притихаю, стараюсь прислушиваться к каждому шороху и вглядываться во все вокруг. Вряд ли внимательность поможет мне сегодня, против грубой силы, но я привыкла быть наблюдателем за восемь долгих лет одиночества.
Из здания мы не выходим, меня ведут вверх по лестнице и вскоре показываются толстые двери, ведущие на крышу.
Как только глаза успевают привыкнуть к тьме, мы выходим в ночь. Тут чуть светлее, но лишь благодаря свету звезд и луны.
Меня подтаскивают к краю крыши и отпускают. Я горблюсь, хватаясь за парапет. Не смотрю вниз.
Никогда не смотрю, хоть и живу глубоко под землей и каждый день лажу по длинной лестнице. Не смотрю, потому что высота убивает не хуже иных.
А когда все-таки нужно – отчаянно преодолеваю себя. Только так можно выжить. Охота не раз ставала ключом к моему выживанию, а стрелять удачно я могу только с вышины.
Высота, природа, мои собственные тело и мозг – часто они такие же враги, как и монстры за стеной. В моей черепной коробке каждый день происходят сражения.
Калашниковы отходят в сторону и рядом со мной становится комендант, поставив левую ногу в чистом ботинке на выступ. В новом мире его чистые одежда и голова такие же нелепые, как заколка-бабочка, оставшаяся лежать в кармане моих шорт. Ее не забрали.
