Противоденствие - Пинчон Томас Рагглз (е книги .txt, .fb2) 📗
– И у них у обоих длинные космы и большие рыжие усы —
– Не, не может такого быть, Моргун щеголь, а вот облачение профессора Морли, говорят, несколько тяготеет к непринужденному…
– Да, да, но предположим, предположим, когда они расщепят этот луч света, что одна половина его – Майкельсона, а другая – его напарника Морли, которая оказывается той половиной, что возвращается с идеально соответствующими фазами – но в слегка различных условиях, при альтернативных аксиомах, может существовать другая пара, которая не совпадает, видите, – по сути, миллионы пар, так что иногда, разумеется, можно было б списать это на Эфир, но в других случаях, возможно, свет идет куда-то еще, обходным путем и поэтому возникает с запаздыванием и не в фазе, поскольку отправился туда, где оказывался Моргун, когда был незрим, и —
В конце июня, примерно тогда же, когда Майкельсон и Морли делали свои последние наблюдения, Моргуна Моргана задержали в Элпине, Мичиган, – курортном поселке, построенном на месте индейского кладбища.
– Потому что Моргун вынырнул из незримости, и в тот миг, когда сызнова вступил в мир, содержавший Майкельсона и Морли, эксперименту было суждено завершиться отрицательно, Эфир оказался обречен…
Ибо ходили сведения, что Майкельсон и Морли не обнаружили разницы в скорости света поступающего, исходящего или сбоку соотносимого с Землею, мчащейся по своей орбите. Если и был Эфир, в движении или же покое, то никак не действовал он на свет, который переносил. Настроение в салунах, где частенько бывали эфиристы, сгустилось до мрака. Как будто бы наделенный свойством изобретения или битвы, отрицательный результат занял свое место в истории Кливленда как еще одно выявленное таинство света.
– Похоже на культы, в которых верят, будто конец света настанет в такой-то и такой-то день, – высказался Розуэлл, – верующие избавляются от всех своих земных пожитков, всем обществом направляются на какую-нибудь горную вершину и ждут, а потом конец света не наступает. Мир продолжает вращаться. Какое разочарование! Приходится всем вместе спускаться с этой горы, поджавши духовные хвосты, кроме одного-двух неизлечимо скалящихся идиотов, которые видят в этом возможность начать новую жизнь, свежую, ничем не отягощенную, по сути – переродиться… Так и с результатом Майкельсона-Морли. Мы все вложили туда много веры. Теперь похоже, что Эфира, движется ли он или стоит неподвижно, попросту не существует. Что нам теперь делать?
– Приняв обратный взгляд, – сказал П. Д. Чандрасекар, кто в Кливленд приехал аж из Бомбея, Индия, и много не разговаривал, но когда говорил, никто не мог вычислить, что он имеет в виду, – этот нулевой результат можно с такой же легкостью трактовать и как доказательство существования Эфира. Там ничего нет, однако свет движется. Отсутствие светоносной среды – та пустота, которую в моей религии называют акаша, и она есть почва или основание для всего, что, как мы мним, «существует».
Все мгновенье помолчали, как бы обдумывая.
– Меня вот что беспокоит, – наконец произнес Розуэлл, – а вдруг Эфир окажется чем-то вроде Бога. Если мы можем объяснить все, что хотим объяснить, без него – зачем тогда его держать?
– Если только, – отметил Дейв, – это не Бог. – Неким манером все переросло во всеобщую свалку, из которой мебель и стеклянная посуда вышли не в лучшем виде, нежели человеческие участники, – редкое среди эфиристов поведение, но все в последнее время чувствовали себя как-то неприкаянно.
Для Мерла то было нечто вроде ненаправленного дрейфа, который Миа Кульперец, преданная астрологии, называла «без курса», и продолжался он до середины октября, когда случился пожар в Ньюбёргском приюте, где в тот вечер довелось быть Мерлу: он воспользовался танцами для пациентов, чтоб устроить побег Розуэллу Отскоку, оскорбившему полицейского тем, что щелкнул его портрет как раз в тот миг, когда тот выныривал из неподходящего злачного заведения. Приют погрузился в хаос. Что психи, что сторожа их бегали повсюду с воплями. То был второй значительный пожар в Ньюбёрге за пятнадцать лет, и ужасы первого еще не истерлись из памяти. Посмотреть на это представление собрались толпы зевак со всего околотка. Летели и падали искры и уголья. Участок овеивали порывы жаркого красного света, ярко отражаясь от безысходно закаченных глаз, а повсюду метались тени, меняя очерки свои и размер. Мерл и Розуэлл спустились к ручью и встали в цепочку ведерной бригады, от пожарных кранов протянули шланги, а чуть погодя прибыло и несколько насосов из Кливленда. К тому времени, как на пожар нашли управу, слишком велики оказались усталость и смятенье у всех, чтобы кто-то заметил, как Мерл и Розуэлл ускользнули прочь.
Вернувшись на Горку Виски, они тут же прямиком направились в «Салун Морти Викера».
– Ну и адская же ночка, – произнес Розуэлл. – Я б мог быть в часовне на тех танцах, когда огонь вспыхнул. Вы, наверно, основанье мне спасли.
– Покупайте следующую порцию, будем считать, что квиты.
– А еще лучше – у меня подмастерье сбежал, когда лягаши появились. Не желаете ли выучиться глубочайшим секретам фотографического ремесла?
Поскольку Розуэлл провел в приюте всего день-другой, его оборудование не успели тронуть ни местные падальщики, ни квартирохозяин. Мерл в этой теме стоеросовым не был – он уже видел фотокамеры, даже сам снялся раз-другой. Ему это всегда казалось идиотской игрой: выстроить их, сжать грушу, собрать деньги. Как любому другому, конечно, ему было любопытно, что происходит при таинственно охраняемом переходе от пластинки к оттиску, но никогда не настолько, чтобы перешагнуть запретный порог какой угодно темной комнаты и взглянуть самому. Как механик он уважал любую прямолинейную цепочку причины и следствия, какую можно увидеть или потрогать, а вот такие химические реакции происходили в области слишком уж далекой от чьего бы то ни было контроля, с ними приходилось стоять просто-напросто рядом и позволять им случиться, а это примерно так же интересно, как ждать, пока вырастет кукуруза.
– Ладно, начали. – Розуэлл зажег в темной комнате рубиновую лампу. Из ящика для переноски вынул сухую пластину. – Подержите-ка минутку. – Взялся отмерять жидкости из двух или трех различных бутылочек, не прекращая меж тем нечто вроде лепета, за которым Мерл едва ли мог следить… – Пирогаллол, бубубу лимоннокислый, бромид калия, аммиак… – Перемешав все это в лабораторном стакане, он положил пластину в фотографическую ванночку и вылил на нее раствор. – Теперь смотрите.
И Мерл увидел, как проступает изображение. Возникает из ниоткуда. Появляется из бледного Незримого, приходит в этот мир, во всем остальном объяснимый, отчетливее действительного. Оказалось, что это Ньюбёргский приют, на переднем плане стоят два или три пациента, пялятся. Мерл беспокойно вгляделся. Что-то не так у них с лицами. Белки глаз были темно-серыми. Небо за высокой зазубренной линией крыши – почти черное, окна, которым полагалось быть светлого оттенка – темные. Как будто свет как-то заколдовали до его противоположности…
– Что это? Они похожи на духов, или призраков, или что-то.
– Это негатив. Когда мы это напечатаем, все хлоп – и вернется к норме. Сначала нам нужно его закрепить. Передайте-ка мне вон ту бутылочку гипо.
Так и тянулась ночь – в основном за промываньем всякого в различных растворах, а затем в ожидании, когда высохнет. К тому времени, как солнце поднялось над Высотами Трясунов [27], Розуэлл Отскок познакомил Мерла с фотографией:
– Фотография, это Мерл, Мерл —
– Ладно, ладно. И вы клянетесь, что это сделано из серебра?
– Совсем как то, что у вас в кармане.
– В последнее время нет.
Черт.
– Давайте еще разок. – Он знал, что слова эти – как у какого-нибудь лоха на ярмарке, но ничего не мог поделать. Даже если это всего лишь какой-то фокус, чисто светский, Мерлу хотелось ему научиться.
– Ровно то, что люди замечали с первого же солнечного ожога, – пожал плечами Розуэлл, – а именно, что от света всякое меняет цвет. Профессора зовут это «фотохимией».
