Противоденствие - Пинчон Томас Рагглз (е книги .txt, .fb2) 📗
– Нормально. Правда. Однажды.
Однако мало-помалу она выяснила какую-то часть истории. Тогда еще Лука Зомбини строил себе скромную карьеру обычного фокусника, выступал по сценам местных варьете на Среднем Западе. Однажды в Восточном Полнолунии [28], Айова, его постоянная ассистентка Роксана сбежала с тенор-саксофонистом из ансамбля местного оперного театра, и на горизонте этого захолустного поселка надежды заменить ее было мало. И тут, словно бы чтоб день задался целиком, у Луки сломалось одно его сценическое магнитное устройство. Совсем не зная, что ему делать, готовый ко всему в смысле везенья, заметил он фургон Мерла, стоявший на городской окраине. Эрлис оторвалась от штопки носка и увидела, как он взгромоздился на порог, держа свою шляпу.
– Полагаю, у вас тут не найдется ненужной электрической обмотки?
Мерл в оперный театр ходил и его узнал.
– Поищите, забирайте, что понадобится – а зачем вам?
– Для «Гонконгской Тайны». Покажу вам, как работает, если хотите.
– Лучше буду теряться в догадках. Мы тут только обедать садимся, если желаете.
– Пахнет минестроне.
– Кажется, так это называли еще в Кливленде, когда показывали мне, как его делать. Попросту говоря, сперва все жаришь.
– Мёрри-Хилл? Э, у меня там двоюродные.
Оба мужчины осознали, как на Эрлис слышимо навалилось молчание, хотя каждый истолковал его по-своему. Мерлу так и не пришло в голову, что причиной его может оказаться Зомбини Таинственный, особенно потому, что тот не проявлял никаких классических итальянских предупреждающих знаков: локонов, темных горящих глаз, льстивых любезностей – ничего подобного, всего лишь господинчик средней наружности, кто, насколько вообще можно было сказать, Эрлис даже не заметил, покуда не затронули вакансию ассистентки фокусника, когда он вдруг повернулся к ней, бурля, как кастрюля с супом на дальнем конце стола —
– Прошу прощенья, синьора, вопрос может вам показаться странным, но… вы ощущали когда-либо, что желаете внезапно исчезнуть, даже из комнаты, где полно людей, просто… – всплеснув руками, что предполагало рассеявшийся дым… – пропасть?
– Я? Да все время, а что?
– Вы б могли спокойно стоять, пока кто-нибудь швыряет в вас ножи?
– Известна тем, что не дергалась и в чем похуже, – метнувши взглядик в сторону Мерла. В этот миг проснулась Орги – словно отслеживала и выбрала именно это мгновенье.
– Я пригляжу. – Мерл, протискиваясь мимо, голосом буркнув, мучительно сознавая ту красоту, что овеяла молодую женщину, как овевала время от времени, всегда неожиданно, словно бы гальваническая тень, – ее лицо, то есть, ее же долгое тело не осветилось, а набрало трепетной темной плотности, измерения, какое наблюдать нужно непосредственно, с тщаньем, когда это могло б оказаться последним, что как раз сейчас готов делать. Он не разумел, что происходит. Все же разумел.
Роксана, возможно – по наущению саксофониста, – прихватила с собой и костюм, поэтому к представлению в тот вечер Эрлис пришлось собирать себе наряд: трико занять у кого-то из танцовщиц, а короткое платье в блесках – у кого-то из акробаток. Когда она появилась в сценическом свете, Мерл ощутил, как его выпотрошило желаньем и отчаянием от шеи до промежности. Возможно, все дело только в румянах для губ, но ему показалось, что он увидел улыбку, чуть ли не жестокую, какой раньше особо не замечал, уж точно самодостаточную, но теперь и вполне настроенную, спору нет, на отдельную судьбу. По глазам ее, векам и ресницам, тщательно потемненным дымоходной сажей и вазелином, прочесть он ничего не мог. Назавтра, без мистических заклинаний или особого оборудования они с фокусником исчезли, а Орги осталась с запиской, пришпиленной к ее одеяльцу: Вернусь за нею, как только смогу. Ни «Удачи», ни «Вечно люблю, Эрлис», ничего подобного.
Мерл ждал в Восточном Полнолунии, сколько мог, ждал письма, телеграммы, всадника, почтового голубя, что кругами спорхнет с синих небес, а меж тем познал, до чего прямолинейно все это будет – заботиться тут об этом младенце, если только не беспокоиться из-за времени или какой бы то ни было нужды, какую прежде считал для себя насущной, осуществить некий план пограндиозней, – раз Эрлис нет, что угодно подобное все равно теперь вышвырнуто за окошко и навсегда осталось за будущей дорожной заставой, – и коль скоро он продолжал ровно вдыхать и выдыхать, просто-напросто оставаясь в очертаньях задачи сего мига, жизнь с юной Георгиной предоставила б лишь самую малость поводов для жалоб, горьких или же иных.
После закрытия Колумбовой ярмарки, как только выбрались из Чикаго и вновь двинулись по земле, Орги и Мерл начали примечать беженцев из «национальных» экспонатов, какие прежде выстраивались вдоль Аллеи Плезанс, все эти не-среднезападные разновидности человеческого, некоторые сбивались в компании, кто-то валял один. Мерл бежал за камерой, стараясь ухватить кадр, но к тому времени, как устанавливал аппарат, они обычно исчезали. Сквозь падавший снег, казалось Орги, она видит собачьи упряжки и эскимосов в безмолвном угасающем песнопенье вечно к северу. Внимание Мерла она обратила на пигмеев, которые выглядывали на них из-за древесных стволов в березняках. В приречных салунах небольших поселков художники татуажа с Острова Южного Моря, чьи лица казались ей смутно знакомыми, надписывали бицепсы речников иератическими знаками, кои однажды, когда меньше всего ожидаешь, окажутся полезны для мелких, однако существенно важных деяний волшбы. Орги считала, что всех скитальцев этих тоже изгнали из Белого Города безо всякой уважительной причины, отчего они с ее па стали просто иным сортом эскимосов, вот и все, и та местность, по которой перемещались они, никогда не станет ничем лучше ссыльного края. Вкатываясь в один город за другим, Св. – Луис [29], Уичита, Денвер, она всякий раз ловила себя на том, что надеется: где-то в нем, в каком-нибудь квартале в конце какой-нибудь линии электропередачи он будет ее ждать, вновь настоящий Белый Город, освещенный весь призрачно и прохладно ночью, а днем мерцающий яркой влажностью паутины каналов, безмолвно движутся по протокам электрические баркасы с дамами под парасольками, с мужчинами в соломенных шляпах и детишками с кусочками «джеко-хрумков», прилипшими к волосам.
По мере того как громоздились годы, стало казаться, что это скорее память о некой предыдущей жизни, разлаженной, ряженой, недостает целых ее отрезков – эта столица грезы, в которой Орги некогда жила, а может, даже числилась среди ее заслуженной знати. Поначалу она умоляла Мерла – со слезами, как она ловко умела, – пожалуйста, отвезти обратно, пожалуйста, и он так никогда и не придумал, как сообщить ей, что ярмарочная площадь уже скорее всего наверняка почти вся сгорела, растащена, свезена на свалки, распродана, развалилась, штукатурка и пиломатериалы на милости стихий, тех рукотворных дурных времен, что настали и для Чикаго, и для нации. Немного погодя слезы ее только отражали свет, но не текли, и она впадала в молчанья, а затем и те постепенно затупились по своим насупленным кромкам.
Пока они блуждали по дорогам, мимо, как гигантские спицы, один за другим вращало ряды лесопосадок. Небеса прерывало темно-серыми грозовыми тучами, плывшими, словно расплавленный камень, сметенные и текучие, и свет, находивший себе сквозь них путь, терялся в темных полях, однако собирался сияньем вдоль бледной дороги, поэтому иногда одну дорогу и видно было – и горизонт, к которому она бежала. Орги иногда ошеломляла зеленая жизнь, миновавшая в такой высокой бурливости, слишком много чего видимо, всё наперебой стремится взять свое. Листва зазубренная, лопатчатая, длинная и тонкая, короткопалая, в пушке́ и прожилках, намасленная и пыльная от дня – цветы колокольцами и кистями, пурпурные и белые или желтые, как сливочное масло, звездчатые папоротники во влажных и темных местах, миллионы зеленых занавесей перед невестиными секретами в мху и под буреломом, проплывали мимо колес, скрипучих и ударяемых камнями в колеях, искры видны лишь в той тени, под коей доведется проехать, хлопотливое возникновение мелких очерков у тропы, кувыркающихся со вряд ли ненамеренно отлаженной точностью, травы, чьи названия и рыночные цены знают сборщики дикоросов, а волшебное применение – молчаливые женщины в предгорьях, эквиваленты, с кем им чаще всего даже не довелось встретиться. Жили они ради разных будущих, однако были неузнанными половинками друг дружек, и то очарование меж ними, что и вправду, бывало, озарялось, без всякого сомнения, благодатью.
