Противоденствие - Пинчон Томас Рагглз (е книги .txt, .fb2) 📗
Мерл вложил какое-то время в эту неблагодарную работу, спорил с ботаническими сдельщиками на складских пандусах, научился паре признаков, но так и не обрел в себе того дара, какой был у истинных сборщиков, безошибочного шага, уверенного чутья.
– Вот. Чуешь?
Запах на кромке памяти, призрачный, как присутствие из прошлой жизни, что миновало только что… Эрлис.
– Ландыш. Навроде.
– Это 'шень. Приносит кучу денег, поэтому некоторое время нам будет что есть. Гляди. Вон красненькие ягодки?
– Почему мы шепчемся? – Выглядывая из-под поля своей цветастой шляпки.
– Китайцы верят, что корешок – человечек, он может услышать, как ты подходишь и тому подобное.
– А мы китайцы?
Он пожал плечами, как будто не знал толком.
– Не значит, что это неправда.
– И товарная это культура или что, мы же все равно не пустим деньги на то, чтоб попытаться найти Маму, правда?
Такое следовало предвидеть.
– Нет.
– Тогда когда?
– Придет твой черед, Вояка. Скорее, чем думаешь.
– Слово даешь?
– Не мое это слово, чтоб давать. Оно так устроено.
– Ну так и не будь таким довольным.
Они оттолкнулись и вышли в утренние поля, что катили себе аж до каждого горизонта, Внутреннее Американское Море, где куры сбивались в косяки, словно селедка, хряки и телки искали прокорм и паслись, как морские окуни и треска, а из Чикаго или Канзас-Града [30] порой выплывали охотиться акулы – фермы и поселки островами высились вдоль путешествия, и в каждом – девушки, не мог не замечать Мерл, расточительно сдержанные обещанья островных девушек, каких можно там найти: они едут линиями электрических трамваев, что связывают каждый уютный город с каждым, или безмятежно сдают карты в приречных салунах, подносят хавчик в кафетериях, куда спускаешься с краснокирпичных улиц, пялятся сквозь сетки на дверях в Кедровых Стремнинах, девушки у оград перед долгими полями в желтом свете, Лизы и Чистины, девушки равнин и обильно убранных цветами времен года, каких, возможно, толком никогда и не бывало, стряпают для молотильщиков далеко за полночь, а иногда и до утра в пору урожая, смотрят, как прибывают и отбывают трамваи, грезят о мальчиках-кавалеристах, уехавших прочь за будущие заставы, потягивают местный тоник для мозгов, приглядывают за курящимися стиральными лоханями, полными кукурузных початков, на перекрестках, а сияющие глаза их вечно настороже, на дворе в Оттамве выбивают коврик, ждут в глуши Иллинойса вечерами, густыми от москитов, ждут у оградного столба, где гнездились синешейки, загулявшего братца, чтоб вернулся в конце концов домой, выглядывают в окно в Алберт-Ли, а поезда хором проносятся мимо.
В поселках колеса повозки, окованные железом, громко звенели по брусчатке, и однажды Орги припомнила б, как лошади повернули головы подмигнуть ей. Вверх и вниз по древесным стволам в парках, посвистывая, прогуливались пищухи. Под мостами звенели распорки, когда свистели речные суда. Порой ненадолго они задерживались, порой пускались в путь снова, не успеет солнце сдвинуться и на минуту своей дуги, осветив собою черные от копоти трамвайные рельсы и мостовые перила, часовые циферблаты в вышине на фронтонах зданий, только это им и нужно знать – хотя через некоторое время она даже против городков покрупней не возражала, была даже готова простить их за то, что не Чикаго они, ей нравилось в центральных городских лавках, пахнущих отрезами тканей и карболовым мылом, черным линолеумным паркетом, спускалась она по ступеням из песчаника, чтоб ее в ароматных цирюльнях постригли в гостиничных полуподвалах, ярко освещенных супротив ненастных дней, где пахло всяким сортом сигар, а в задних комнатах заваривается и возгоняется виргинская лещина, кресла с кожаными подушками и причудливыми старыми подставками для ног, выкованными переплетеньями розовых бутонов-с-синешейками того века, что вот-вот минет, как бы наизготовку средь шипастых лозных волют… Глазом моргнуть не успеешь, а уж постригли, по всей спине ее прошлись перьевой метелкой, и в воздухе тучи надушенной пудры. Ладонь за чаевыми.
Мерл смотрел, как она спит, и всякий раз его удивляло какое-то не-мужское тепло в глазницах. Волосы ее очажного цвета в небрежной детской путанице. Где-то бродила она по тем опасным полям, возможно, даже отыскивая там какую-то ипостась его самого, ипостась Эрлис, о каких ему никогда б не довелось услышать, терялась, находилась, летала, путешествовала в места, слишком уж подробно явленные, чтоб оказаться чем-то, кроме действительности, встречала врага, умирала, рождалась вновь и вновь… Ему хотелось найти вход, хотя бы приглядывать за нею, по мере сил оберегать от худшего…
На рассвете каждого дня их вечно поджидала зеленая и влажная или безлистая и замерзшая эта карта, исчерканная будущими подорожными заставами и большаками, а еще дорогами с-фермы-на-рынок, чтобы чесучие веки их раскрылись, и взглянули б они будто сверху, словно вознеслись в оранжевые небеса зари и зависли, вглядываясь, будто странствующий поденщик высматривает орлиным взором работу на следующий день, а та все больше и больше оказывалась какой-нибудь съемкой фотокарточек на перекрестке еще в одном поселке в прерии, чтоб им хватило еще пару раз поесть. Годы продвигались, а пленка становилась быстрее, выдержка короче, аппараты легче. Выпустили «Премо» с целлулоидной упаковкой пленки, позволявшей отснимать двенадцать кадров за раз, что уж точно побивало стеклянные пластины, а «Кодак» начал торговать своими «Брауни» – маленьким ящичным фотоаппаратом, который практически ничего не весил. Мерл мог брать его с собой куда угодно, если только получалось все твердо удерживать в кадре, а к тому времени – ибо старые складные модели со стеклянными пластинами весили три фунта плюс сами пластины – он выучился дышать, спокойный, как меткий стрелок, и по его изображениям это было видно: уверенным, глубоким, иногда, как соглашались друг с дружкой Мерл и Орги, даже действительнее, хотя в «действительное» так далеко они не заходили никогда.
Всегда бывало много работы с подключением звонков – весь Средний Запад вдруг охватила громадная потребность в электрических звонках, дверных, гостиничных извещателях, лифтовых звонках, пожарных и охранных сигнализациях – продал, установил на месте и ушел по дорожке от дома, подсчитывая комиссионные, а клиентка стояла, придавив пальцем кнопку, словно не могла наслушаться этого звука. А еще гонторезка и починка заборов, а в поселках, достаточно больших, чтобы в них ходили трамваи, приварка крестовин – и уйма техники на генераторных станциях и в трампарках, за которой нужно приглядывать… Однажды летом Мерл занялся торговлей громоотводами – но бросил после того, как в конце концов поймал себя на том, что не может так же бесстыже, как его коллеги, представлять в ложном свете природу электричества.
– Любой тип молнии, друзья, – разветвленную, зигзагообразную, зарницу или сполох – мы отправим назад в землю, где ей самое место.
– Шаровая, – произнес кто-то, помолчав. – Нас вот какие тут беспокоят. Что у вас от нее есть?
Мерл немедля отрезвел.
– К вам сюда шаровая залетает?
– Других и не бывает, такие – наша особенность, мы вообще столица шаровых молний в С. Ш.
– Думал, это Восточный Молин.
– Не метите ли тут подзадержаться?
Не успела неделя закончиться, а Мерлу выпала первая и, как выяснилось, единственная работа по шаровой молнии. Та обитала на втором этаже фермы, во всяком случае – упорно возникала там, как призрак. Мерл приволок туда все оборудование, какое мог придумать, медные штыри заземления, проводку, заизолированную клетку сварганил прямо на месте и подключил к нашатырной батарее, чтобы попробовать поймать эту тварюку.
Она перемещалась по комнатам, взад и вперед по коридору, а он наблюдал внимательно и терпеливо. Не производил никаких угрожающих движений. Она ему напоминала какого-то дикого ночного зверька, который с людьми держится чересчур сторожко. Помаленьку подобралась поближе, пока наконец не оказалась у него прямо перед носом, медленно вращаясь, а потом они какое-то время так и не двигались – в том деревянном домике, близко, словно бы учились доверять друг другу. За оконными занавесками колыхалась, как в любой обычный день, высокая трава. Во дворе что-то клевали куры, делились впечатлениями. Мерлу показалось, будто он ощущает немного тепла – и волосы у него, конечно, стояли дыбом. Он сомневался, заводить ли беседу, поскольку маловероятно, чтоб эта шаровая молния умела разговаривать – во всяком случае так, как это делают люди. Наконец он решил рискнуть и сказал:
