Противоденствие - Пинчон Томас Рагглз (е книги .txt, .fb2) 📗
Всенощное просвещение Мерла продолжилось неизбывным сиянием, которое не давало ему спать. Фургон свой он поставил на незанятый пустырь у Мёрри-Хилл и взялся изучать таинства портретной светописи, как ее тогда понимали, собирал сведения, запуская пальцы и не стыдясь, куда только мог, от Розуэлла Отскока до Кливлендской библиотеки, которая, как Мерл вскоре обнаружил, годами десятью ранее предприняла революционный шаг – предоставила доступ к своим стеллажам, поэтому любой мог зайти и весь день читать все, что нужно знать для какого угодно занятия, что б ни вздумалось.
Перебрав все возможные составы серебра, Мерл взялся за соли золота, платины, меди, никеля, урана, молибдена и сурьмы, немного погодя бросил металлические соединения ради смол, давленых жучков, красителей из каменноугольного дегтя, сигарного дыма, вытяжек из полевых цветов, мочи различных существ, включая себя самого, реинвестируя то немногое, что получал от портретной съемки, в объективы, фильтры, стеклянные пластины, увеличительные аппараты, поэтому вскорости фургон его стал клятой фотографической лабораторией на колесах. Он запечатлевал образы всего, что б ни оказывалось рядом, и плевать на фокусировку: улицы с кишащими на них горожанами, освещенные облаками горные склоны, на которых, казалось, ничто не колышется, пасущихся коров, не обращавших на него внимания, безумных белочек, которые нарочно подскакивали к самому объективу и корчили рожи, отдыхающих на пикниках у Скалистой реки, брошенные тачки, патентованные растяжки для пу́танок, оставленные ржаветь под открытым небом, часы на стенах, печки в кухнях, уличные фонари зажженные и незажженные, полицейских, бегущих к нему, размахивая дневными своими дубинками, девушек, что рука об руку разглядывают витрины в свои обеденные часы или прогуливаются после работы, овеваемые ветерками с озера, электрические повозки, смывные ватерклозеты, трамвайные динамо-машины на 1200 вольт и прочие чудеса современного века, новый строящийся Виадук, гуляк по выходным у водохранилища, – и не успел опомниться, как миновали зима и весна, и он оказался сам по себе: старался заработать на жизнь разъездным фотографом, порой брал фургон с собой, порой просто путешествовал по свету налегке, с ручной камерой и дюжиной пластин, держась междугородних, от Сэндаски до Аштабьюлы, из Бруклина к Водопадам Кайяхога и в Экрон, в результате много играя в железнодорожный юкер и на каждом выезде оказываясь в скромном выигрыше.
В августе ему случилось быть в Колумбусе, где газеты полнились грядущей казнью Моргуна Моргана в исправдоме штата и различными усилиями в последнюю минуту ее предотвратить. Городком овладел знойный сомнамбулизм. Невозможно было прилично поесть, даже перекусить, нигде, лишь сгоревшие лепешки да вулканизированные стейки – ничего аппетитнее. Также быстро стало очевидным – до ужаса очевидным, – что никто в целом городе не умел варить кофе, как будто существовало некое отупелое согласие – или даже постановление городских властей – никогда не просыпаться. У поручней мостов толпились люди, наблюдавшие за тем, как мимо вяло протекает Сайото. Салуны кишели безмолвными выпивохами, которые пили очень медленно, пока не рушились наземь, обыкновенно – около восьми вечера, что, судя по всему, и было здесь временем закрытия. Днем и ночью тысячи просителей толкались у ворот Капитолия, взыскуя допуска на повешенье. Сувенирные прилавки доходно торговали покерными колодами и настольными играми с Моргуном, брелоками для часов и сигарными гильотинами, медальонами и амулетиками с Моргуном, памятным фарфором и обоями, игрушечными Моргунами, включая набивных кукол-Моргунов, из коих каждая подвешивалась за шею к собственной маленькой игрушечной виселице, и особо любимым предметом – книжечками-листалками с Моргуном, чьи страницы, показывавшие полноцветные художественные изображения кровавых убийств в Равенне, если быстро их листать, на самом деле смотрелись будто бы в движении. Какое-то время зачарованный Мерл бродил среди кабинок и прилавков, устанавливая камеру и пластину за пластиной расходуя на съемки всех этих подарков с Моргуном Морганом, выставленных напоказ неразличимыми дюжинами, пока кто-то не спросил у него, почему он не пытается проникнуть и запечатлеть саму казнь.
– А знаете, – как бы приходя в себя, – даже не знаю. – В «Прямодушном дельце» были те, кому он мог бы отбить телеграмму, прикинул он, может, навариться услугой… Встревожившись тому, что показалось ему опасно нездоровым помраченьем, он развернул все пластины, которые наснимал, и оставил их на пустыре под светом дня возвращаться к пустоте и невинности.
Как будто свет Небесный оказал сходную службу его мозгу, Мерл понял, что никогда ноги его, если он сумеет этого избежать, не будет больше в пределах этого места.
– Если б С. Ш. были человек, – позже нравилось говорить ему, – и он бы уселся, то Колумбус, Огайо, тотчас погрузился бы во тьму.
Мерл так и не собрался воспользоваться рекомендательным письмом профессора Вандерсока Майкельсону. Когда наконец он вернулся, как сам бы выразился, в колею, эксперимент по дрейфу Эфира уже весь описали в научных журналах, Майкельсон уехал преподавать в Университет Кларка и стал слишком знаменит, чтоб подсказывать бродячим техникам даже время дня.
Вот так вот просто, словно выдохся некий период юношеской незрелости, похоже, настало время двигаться дальше – и Мадж, и Миа обе нашли себе богатых ухажеров, полиция внимание свое перенесла на анархизм в профсоюзе трамвайщиков, моргунисты разъехались из города, многие – в округ Лорейн, где, по слухам, Моргун и его шайка закопали огромное сокровище, эфиристы и иные одержимцы светом рассеялись, дабы возобновить те отступничества от равновесия, кои сюда их и привели, – включая Розуэлла Отскока, которого повесткой вызвали в суд Питтсбурга относительно какого-то патентного спора. И вот именно в это благословенное затишье каждодневного кавардака Мерл повстречался с Эрлис Миллз Фальшелл – и нежданно оказался во множестве миль дальше по какой-то незнакомой дороге, словно бы в темноте вышел на развилку, не нанесенную на карту.
– Эфир-то, может, и оставался все еще вопросом открытым, – говорил он Орги много лет спустя, – зато в той Эрлис сомнений не было никаких.
– Тогда —
– Почему она уехала? Скажи-к, баклажанчик мой маленький, откуда ж мне знать? возвращаюсь однажды, а ее оп – и нету, вот и все. Только ты на кровати блаженно крепко спишь впервые без колик в своей юной жизни —
– Постой. Это от нее у меня колики были?
– Я так не сказал. Разве я так говорил? Простое совпадение, уверен. Ма твоя держалась с нами, сколько могла, Орги, это храбро с ее стороны, к тому ж, учитывая ту жизнь, какую мы пытались вести, помощники шерифа с судебными предписаньями еще задолго до завтрака, патентные стряпчие, «бдуны» с винтарями, а хуже всех эти городские кумушки, саранча стадами, конца и края им не видать, митинги с факельными шествиями, машут плакатами на палках, «Зверь без стыда и совести», тому подобное – она б могла не сдаваться, покуда на меня только мужчины нападали, но эти сестры по негодованью – ну уж нет, слишком много такого выдерживать она не могла, тут женщины бойся женщин, когда эдакое на горизонте маячит. Ох, прошу прощенья, ты ж сама того и гляди такой станешь, разве нет, так что прощенья просим —
– Погоди, погоди, вернись-ка чутка, расскажи мне еще разок, как эта птица Зомбини во все это вписывается?
– А, этот. Хотел бы я сказать, что он такой злобный тип – вмешался, налетел и сбежал с нею, раскол семьи и все такое, но только, прикидываю, ты уже достаточно взрослая, чтобы правду слышать, если б я, конечно, знал, какая она, вишь, мне б за твою ма говорить пришлось в том, что касается внутренних чувств и их вот, что было б не только несправедливо по отношению к ней, но и мне самому невозможно —
– Ладно, Па. У тебя язык запутался, я обожду и сама у нее лично однажды спрошу.
– Я в смысле —
