Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Слева дыхание было громкое, жесткое и частое. Справа, под ключицей, в трубке трещало и шуршало: под кожей хрустела эмфизема. Вдоха за этим треском слышно не было. Сбоку и ниже то же самое. Самойлов не ошибся.
Тогда она положила левую ладонь на грудь, прижала средний палец к межреберью и стукнула по нему средним пальцем правой руки. Слева звук вышел обычный, ясный. А справа палец отозвался громко и гулко, как по пустому ящику. Анна спустилась ниже, к соску, потом к самому краю ребер. Везде звенело. Тупости не было нигде, даже сзади, куда она дотянулась, просунув руку за одеяла.
Потом она нащупала дыхательное горло над грудиной. Под распухшей кожей это удалось не сразу: пальцы проваливались в хрустящую мякоть, пока не уперлись в твердые кольца. Горло стояло не посередине. Его сдвинуло влево.
О подобном Вадим писал в тетради.
Она лежала на полке, рядом с книгой прихода. Вадим писал ее для врачей и фельдшеров острова.
«Грудь после удара или сдавления, больной задыхается. Не спеши списывать все на кровотечение и ушиб легкого. Воздух в плевре может встать под давлением. Тогда он поджимает легкое, толкает средостение в здоровую сторону и пережимает большие вены, и сердцу нечего качать. Больной синий, пульс пропадает, вид безнадежный. Сними давление, и через минуту это другой человек».
Ниже Анна когда-то подчеркнула еще одно место.
«Кровь или воздух? Дыхания не слышно в обоих случаях, ухом их не различишь. Выстукивай. Кровь: тупо, снизу, граница растет. Воздух: звонко, коробочно, по всей стороне. Горло уходит в здоровую сторону. Вены на шее полные, но под эмфиземой их не увидишь».
— Павел Андреевич, я думаю, у него клапанный пневмоторакс. Напряженный. При каждом вдохе воздух входит в плевру и обратно не выходит. Давление растет. Поэтому ему со вчерашнего дня все хуже, а не лучше.
Самойлов посмотрел на тетрадь у нее в руке, потом на нее.
— Пневмоторакс у него есть, я вам так и сказал. При переломе ребер без этого редко обходится. Только пневмоторакс лечат покоем, сударыня. Воздух рассасывается сам.
— Сам рассасывается, если больше не входит. А у него входит. Справа звенит сверху донизу, при крови внизу было бы тупо. И горло сдвинуто влево. Его давит воздух, Павел Андреевич, а не кровь.
— Может быть, там и кровь, и воздух, и легкое в клочья. Так тоже бывает. С чего вы взяли, что его убивает именно ваш клапан?
— Вчера он стоял на ногах и ругался. Если бы лопнул большой сосуд, он умер бы вчера, в лодке. А ему с каждым часом хуже. Так бывает, когда воздуха прибавляется.
Самойлов не ответил. Евсей хрипел, голова у него клонилась к плечу, и Ткачук придерживал ее ладонью.
— Надо выпустить воздух. Сейчас. Войти в грудь спереди, во втором межреберье, и поставить трубку под воду.
— Под воду, — повторил Самойлов. — Сифон Бюлау. Это при гнойном плеврите, а не при свежей травме.
— При воздухе тоже. Воздух выходит пузырями, а назад вода его не пускает.
Самойлов снял пенсне и потер переносицу.
— Вы сестра милосердия, сударыня. И предлагаете резать грудь человеку, который едва дышит.
— Именно потому, что едва дышит. Если ничего не делать, он умрет.
— Он умрет в любом случае. Вы только добьетесь, чтобы он умер от вашего ножа.
— Тогда сделайте вы. Вы врач.
— Нет.
Он сказал это без злости.
— Двадцать пять лет я лечу людей. Тиф, оспу, отморожения, переломы, гнойники. Видел, как умирают после таких сдавлений. Грудь я не вскрывал ни разу и сейчас не стану. Не из страха, а потому, что знаю, чем это кончится. Ему даже обезболивающее давать нельзя, в таком состоянии.
Анна посмотрела на Евсея. Губы у него потемнели еще сильнее, чем под навесом.
Резать грудь и она не умела. За время работы в Красном Кресте бывало, что сама чистила раны и шила кожу. Потом несколько раз помогала мужу. Гнойник она бы вскрыла, не задумываясь. Но грудь — это совсем другое. Анатомию она знала, но это было очень мало. Межреберные сосуды идут под нижним краем ребра. Промахнется, и человек истечет кровью внутрь, а спасать его здесь некому.
Если ничего не делать, он умрет через час или два. Если сделать неправильно, тоже умрет, только раньше и от ее руки.
Ремезову она обещала, что резать здесь никто не будет.
— Я сделаю сама, — сказала Анна, стараясь казаться абсолютно уверенной в себе.
Самойлов долго на нее смотрел.
— Разрешить вам этого я не могу, — ответил он.
Потом подумал и добавил.
— И запрещать не стану. Он все равно умрет. Но отвечать будете сами. Если будет разбирательство, скажу, что запрещал, а вы меня не послушались. С вами сложно спорить. Я знаю, что вы умеете писать жалобы, у вас есть фамилия отца, поэтому делайте, что хотите. Оттаскивать вас от стола в мою компетенцию не входит. Делайте что хотите.
Он отошел к окну и встал там, демонстративно сложив руки на груди.
Демид топтался в дверях и мял в руках шапку.
— Я попробую выпустить из груди воздух, — сказала ему Анна. — Может не помочь, но шансы есть.
— Делай, сестрица. Чего уж теперь. Мож чего получится.
— Тогда идите на берег, к своим. Я позову.
Тетрадь она раскрыла на полке напротив стола и прижала банкой с ватой, чтобы страница не перевернулась. Руки она мыла дольше, чем нужно: мыло дважды чуть не выскользнуло в таз. Щеткой, горячей водой, потом спиртом, до локтей. Пока мыла, она говорила, не оборачиваясь.
— Шестаков, инструмент из карболки, сполосните кипяченой. Скальпель, два зажима, иглу с шелком. Дренажную трубку, ту, что потолще. Ткачук, держите его сзади за плечи, чтобы не сполз. Белоусов, правую руку, вот так, вниз и в сторону, и крепко. Он будет дергаться. Феня! Бутыль с кипяченой водой, от печи, и стеклянный наконечник от кружки Эсмарха. Шестаков, потом встанете слева и будете держать пульс. Говорите мне, если что.
Она еще раз выстукала правую сторону, сверху вниз. Звенело. Потом глянула на раскрытую страницу. В самом низу Вадим писал, где входить: «Второе межреберье, по средней ключичной линии, по верхнему краю третьего ребра, сосуды идут под нижним краем. Троакар или толстая игла. Нет их, разрез на два пальца и зажимом тупо, до провала». Троакара в госпитальном наборе не было. Игла от шприца Праваца была тонкая и короткая, через раздутую воздухом грудь она бы не достала.
Кожу под ключицей Анна протерла спиртом. Под ватой хрустело.
Угол грудины под вздутой кожей пальцы нашли не сразу. Анна давила, пока не нащупала на грудине поперечный бугор. Сбоку к нему подходит второе ребро. Второе ребро, под ним межреберье, ниже третье. Середину ключицы она нашла по ее концам и повела палец от нее вниз. Здесь, по верхнему краю третьего ребра.
Скальпель она взяла так, как его держал Вадим. Кончик лезвия дрожал. Анна поставила ребро ладони Евсею на грудь, рядом с отметкой.
Теперь не торопиться.
Кожа разошлась легко.
Евсей резко дёрнулся, захрипел и попытался отстраниться. Ткачук удержал его за плечи, Белоусов крепче взял за руку.
— Держите, только грудь не сдавливайте! — приказала Анна.
Евсей попытался вскрикнуть, но вместо крика вырвался короткий, мучительный стон. Он ещё раз слабо дёрнулся и затих.
Анна стиснула зубы. Обезболить его она не могла.
Под кожей была не обычная желтоватая клетчатка, а бледная пузыристая мякоть: ткани пропитались воздухом, и он лопался под лезвием с тихим треском. Крови было немного. Разрез вышел короче, чем нужно, и Анна провела еще раз, на полпальца дальше.
Она взяла зажим, сомкнула бранши и повела его в глубину, по верхнему краю ребра.
Евсей снова застонал, но уже гораздо тише. Голова его бессильно откинулась на плечо Ткачука.
Мышцы не пускали. Сколько сил для этого нужно, она не знала и боялась нажать, проскочить и уйти концом в легкое. Зажим соскользнул с ребра. Анна вернула его на место.
— Не выдержит, — холодно констатировал от окна Самойлов.
Анна не ответила.
Евсей дышал теперь реже. Между вдохами появились паузы, и каждая выходила длиннее прежней.
