Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Котлов было два. Луженый, в четыре ведра, пришел из интендантства по требованию за подписью Лосева. Чугунный Анна купила на рыбалке у приказчика, и тот два дня уверял ее, что продает себе в убыток. Оба поставили под навесом на камни, и в одном вода кипела почти с утра до вечера.
Доктор Самойлов наблюдал за всем этим уже третий день.
Зубарев должен был приезжать по надобности, а принимать пункт Ремезов прислал Самойлова. На неделю, посмотреть, что за отделение завелось здесь у госпиталя. Самойлову было лет пятьдесят пять. Высокий, сутулый, с седой бородой, подстриженной как придется, он ходил в парусиновом пиджаке поверх жилета, с пенсне на шнурке. Из нагрудного кармана торчала деревянная трубка стетоскопа. Двадцать с лишним лет Самойлов служил врачом в провинции, сначала в земстве, потом в Приморье, а с начала войны его взяли в госпиталь. Это он рассказал в первый вечер, коротко, как пишут в послужном списке, и к этому не возвращался.
Делал он мало. Больше ходил, заложив руки за спину. Обошел склад, навес, ручей, заглянул в бак, постоял у котлов. Вопросы задавал редко, а увиденное записывал в книжку. Что он пишет, Анна не спрашивала. Ремезову надо было знать, что устроила на мысу сестра, которая добилась всего этого через его голову.
Когда Анна вышла на крыльцо, Самойлов стоял у навеса и смотрел, как Савва выносит обрезки косяков.
— Напрасно вы с ним воюете, сударыня.
— Дверь была узкая, Павел Андреевич.
— У вас для перевязочного пункта все слишком широко. Дверь, окно, рукомойник у стола. Можно подумать, вы собрались здесь больницу устроить.
— Не собралась, не беспокойтесь.
— И правильно. Пункт должен принять человека, перевязать, обогреть, накормить и отправить в Николаевск. Это этап, а не лазарет. Задержите тяжелого на сутки, и у вас будет лазарет без врача.
— Так и будет. Принять и отправить. Я то же самое говорила Федору Ильичу.
— Говорили. Только распоряжаетесь вы так, будто вас назначили заведовать губернской больницей.
— Меня назначили старшей сестрой. Других сестер здесь нет. Значит, надо распоряжаться.
Самойлов хмыкнул и пошел к ручью.
Обижаться на него было не за что. Он не был ни злым, ни глупым, и почти все, что он говорил, Анна сама повторяла себе в Николаевске. Раздражало его другое: на пункте, где по чину старше всех он, распоряжается молодая женщина в косынке. Это Анна понимала, но уступать все равно не собиралась.
Утром, как каждый день, она сходила на телеграфную станцию. Начальник станции увидел ее в дверях и покачал головой раньше, чем она спросила. На ее имя ничего не было. С юга по-прежнему ничего не проходило.
Семён обещал дать знать в тот же день. Значит, к Погиби Вадим пока не вышел. Дальше Анна не думала. Если он придет, переправляться будет сюда же. Другой дороги с острова у него не будет.
К обеду хмурый Савва расширил проем и снял порог. Ткачук с Белоусовым пронесли пустые носилки туда и обратно, ручки ни за что не зацепились, и Савва проводил взглядом исподлобья. Рукомойник висел у стола, под ним стоял таз. Феня принесла от гиляков кету, и в чугунном котле варилась уха на всех.
Последним делом Анна разлиновала книгу прихода. Номер. Звание, имя и фамилия. Откуда доставлен. Когда прибыл. Чем ранен или болен. Что сделано. Куда отправлен. Под заголовками страница осталась чистой. Анна положила книгу на полку в перевязочной, рядом со своей тетрадью.
Через несколько минут с пролива закричали.
Кричали несколько голосов сразу. Анна вышла на крыльцо. К берегу тяжело шла большая гиляцкая лодка из досок, на четырех веслах, и человек на носу махал шапкой. Слов было не разобрать.
— Носилки, — сказала Анна. — Ткачук, Белоусов, бегом. Шестаков, со мной.
Лодка ткнулась носом в гальку. Двое выпрыгнули в воду по колено и потянули ее на берег. Гребец на корме, гиляк, сложил весла и остался сидеть. На дне, на свернутом парусе, полулежал человек, привалившись спиной к мешку.
Бородатый мужик, мокрый до пояса, схватил Анну за рукав.
— Сестрица, брат у меня. Помирает. Где доктор?
— Доктор здесь. Кладите на носилки, под спину и под плечи. Голову держите.
Переложили его вчетвером. Он не застонал, только задышал еще чаще.
Под навесом носилки поставили на козлы. Мужчина лет тридцати пяти, крупный, с тяжелыми руками, зарос рыжеватой щетиной. Дышал он часто и шумно, широко раскрывая рот. Губы и мочки ушей стали серо-синими, лоб был в холодном поту. Когда Анна заговорила, он открыл глаза и посмотрел на нее, но ответить не смог: на слова у него не хватало воздуха. Пульс на запястье бился часто и слабо.
Держать его под навесом было незачем.
— Наверх. Сразу в перевязочную.
По дороге брат рассказывал, держась за край носилок. Больного звали Евсей Бармин, брата Демид. Вчера разгружали кунгас, возили на берег казенные ящики. Лодку качнуло на волне, ящик сорвался с веревки и прижал Евсея к борту, грудью, справа. Ящик сняли, Евсей встал сам, выругался и даже сел за весло. К вечеру начал задыхаться. Ночью лечь не мог, сидел, держась за лавку, а под утро перестал отвечать.
— На станции сказали, на Лазаревом теперь больница. И доктор есть. Мы и повезли.
Носилки прошли в дверь, не задев косяков.
Уложить Евсея не удалось. На спине он начинал задыхаться совсем и хватался руками за край стола. Ткачук подсунул ему под спину свернутые одеяла, и его устроили на столе полусидя. Анна разрезала ножницами мокрую рубаху.
Правая половина груди почти не двигалась. Левая ходила часто и коротко, а правая отставала, стояла выпуклой, и межреберья на ней сгладились. Сбоку, ниже подмышки, расплылся багровый кровоподтек с темной полосой от края ящика.
Но больше всего Анну поразило другое.
Шея у Евсея распухла так, что не было видно ни ключиц, ни ямки над грудиной. Лицо стало одутловатым, веки набрякли, глаза смотрели из щелей. Кожа над правой ключицей натянулась и блестела. Так блестит отек, только отек за сутки так высоко не поднимается.
Анна осторожно тронула шею.
Под пальцами захрустело, как сухой снег в горсти. Она нажала ниже, над ключицей, потом на груди, у соска. Хрустело везде.
Воздух. Под кожей был воздух. Подкожная эмфизема: где-то в груди порвалось легкое, и оттуда его выдавливало в ткани, вверх, к шее и лицу.
Ран на коже не было. Ссадина на боку, кровоподтек, и больше ничего.
Самойлов пришел через минуту. Он вымыл руки у рукомойника, не сказав ни слова о том, где тот висит, и подошел к столу. Нажал пальцами на бок, и там хрустнуло по-другому, глуше и грубее. Евсей дернулся и захрипел. Самойлов вынул трубку, послушал справа, потом слева, переставляя ее с места на место, и снова справа. Потом взял Евсея за запястье и посмотрел на часы.
— Сто сорок, если не больше, — сказал он. — Еле прощупывается.
Трубку он положил на край стола.
— Ребра справа сломаны, и не одно, это слышно без всякой трубки. Легкое порвано, раз воздух под кожей. Справа дыхания нет. Значит, легкое спалось или его залило кровью, а скорее и то и другое. Пульс вы видите сами. При таком сдавлении рвутся и сосуды, сударыня, бывает, что и крупные. Кровь уходит внутрь, и мы ее не видим.
— Что вы будете делать?
— Камфору. Покой.
— И все?
— Все, — сказал Самойлов. — Большего мы не сделаем.
И спокойным голосом добавил:
— Думаю, часа два ему осталось, если не меньше.
— А если оперировать?
— Оперировать?
Он хмыкнул и обвел глазами перевязочную.
— Здесь? Такую грудь не стали бы вскрывать ни в Николаевске, ни в Хабаровске. Он умрет, как только ему дадут эфир. Да и давать его здесь некому, и резать некому, и помогать. Мы только ускорим конец.
— Павел Андреевич, послушайте еще раз. Справа, сверху, — попросила Анна.
— Я слушал.
— Пожалуйста.
— Я слушал, сударыня. Два раза. Справа ничего нет. Что вы хотите там услышать?
Анна взяла трубку со стола сама. Слушать ее научил Вадим, еще в Петербурге, хотя и говорил, что это ей еще рано. Она отвечала, что уже слушала по собственной инициативе, когда работала в Красном Кресте,
