Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
— Пульс пропадает, Анна Николаевна, — сказал Шестаков.
Она надавила сильнее. Зажим ушел глубже, на палец, и снова встал.
— Вы его только мучаете, — сказал Самойлов.
Евсей перестал хрипеть.
Только что он хватал ртом воздух, а теперь рот так и остался открытым, и грудь под ее ладонью больше не поднималась. Голова сползла по одеялу набок. Ткачук подхватил ее.
Анна взялась за запястье. Пульса не было.
— Все, — произнес Самойлов, догадавшись, что произошло, по лицу Анны. — Я вас предупреждал.
Она посмотрела Евсею в лицо. Серое, неподвижное, глаза в щелях смотрят мимо нее. Опоздала.
— Оставьте его, сударыня. Отойдите.
Строчки, которые она когда-то пробежала глазами, вспомнились сами, целиком.
«Пульс на запястье пропал, это еще не остановка. Сердце бьется, но вхолостую: вены пережаты, качать ему нечего. Надо не ждать. Делать, пока оно не встало совсем».
Анна сунула пальцы под челюсть, к сонной артерии. Под хрустящей кожей не прощупывалось ничего. Но это еще ни о чем не говорило.
Она навалилась на зажим. Мышцы подались, и концы бранш провалились в пустоту. Анна раскрыла зажим.
В перевязочной было тихо, и она услышала шипение, короткое и негромкое. Из раны вырвался воздух. По краям разреза вспенилась розовая сукровица.
Ничего не произошло.
Евсей лежал с открытым ртом. Грудь не двигалась. Шестаков держал запястье и смотрел на Анну.
— Бесполезно, — сказал Самойлов чуть ли не с победной интонацией.
* * *
Про японцев Семён узнал утром, у ворот казармы. Часовому разговаривать на посту не полагалось, но он все-таки сказал.
— Эскадра идет. С маяка дали знать. Дымов, говорят, столько, что сбились считать.
— Далеко?
— Почем я знаю. Я тут стою, а не на маяке.
Удивляться было нечему. Японцев здесь ждали с того дня, как они высадились в Аниве. Значит, пароход, на котором уехала Анна Николаевна, и правда оказался последним.
Потом протрубили тревогу. Обоз стоял нагруженный со вчерашнего вечера, мешки и ящики под брезентом. Каптенармус ходил вдоль подвод с книгой и сверял каждую. Вторая рота построилась у колодца и ушла со двора скорым шагом к берегу, на позиции, назначенные ей еще в июне. Остальным предстояло уходить в глубь острова, и они грузились. У лазаретного крыльца выносили больных и укладывали на сено, по двое.
В писарской все было уложено с позавчерашнего дня. Три ящика стояли на старом писарском столе у двери. Стол дубовый, на толстых ногах, с места не сдвинешь. Все, что надо увезти, Семён ставил на него.
В первом ящике лежало то, что осталось от второй партии мази. Свое для аптеки забрал Корнилов, шесть банок увезла Анна Николаевна. Во втором, на вате, лежали пробирки с сухой культурой, запаянные, с номерами, те самые, из Петербурга, и две колбы с живым посевом. Третий, с посудой, стоял открытый. В него должно было лечь то, что понадобится сегодня: ступка, воронки, шпатели и спиртовка.
Тетрадь висела на своем гвозде у печи, ее Семён собирался снять последней. Наставление доктора он держал в вещевом мешке, вместе с жестянкой из-под чая, и мешок который день носил с собой.
Третья партия стояла на полках, два ряда по двенадцать банок.
Семён снял вату с крайней. Пленка за ночь стала толстой, в складках, сизо-зеленой, и только по самому краю еще оставалась белая кайма. На ней выступили желтые капли. Отвар под пленкой пожелтел. По наставлению выходило, что сливать надо сегодня, самое позднее завтра.
Розанов пришел, когда Семён затыкал банку обратно. Через порог он, как всегда, не переступил: у него в лазарете лежали больные, а здесь посевы.
— Из штаба передали, — сказал он. — Пост держать не будут. Приказано выводить людей, оружие и патроны, а из имущества брать только нужное. Остальное бросить.
— Сегодня?
— Сейчас. Батальон уходит, лазарет грузится. Писарскую освобождайте. Ваши ящики пойдут с последними подводами, каптенармус знает.
Он помолчал, глядя мимо Семёна во двор.
— Бумаги доктора не забудьте.
— Они при мне.
Розанов кивнул и ушел к лазарету.
Семён посмотрел на полки.
Двадцать четыре банки. Если ни одна не скисла, мази выйдет фунтов восемнадцать. Корнилов считал фунт на десять перевязок. Выходило почти двести.
Пароходов больше не будет. Пристань через день-два станет японской, и с материка ничего не привезут. Йодоформ кончится, мазь тоже, а новую взять будет негде. А раненые пойдут уже на этой неделе.
Бросить партию значило вылить ее в канаву.
Семён прикинул время. Слить, процедить, растереть с ланолином, разложить по банкам, запечатать. Если никто не будет мешать, часа полтора. Два, если что-нибудь пойдет не так.
Он снял пиджак, повесил его на гвоздь вместе с мешком, надел фартук и закатал рукава. Руки он вымыл до локтей.
Каптенармус вошел без стука, с книгой под мышкой и карандашом за ухом.
— Лутков, ты еще здесь? Собирайся, подводу сейчас дам.
— Ящики готовы. — Семён кивнул на стол у двери. — А мне нужен еще час. Может, два.
— Какой час⁈ Японец в море!
— Партия созрела. Сегодня не слить, пропадет.
Каптенармус посмотрел на полки, на банки под ватой, потом на фартук.
— Да чтоб тебя черти взяли вместе с твоей отравою! Люди уходят, японец приближается, а у него созрело! Два часа, Лутков. Через два часа последние подводы трогаются. Не будешь готов, уйдут без тебя. Ждать никто не станет, ни тебя, ни твоих банок.
— Буду готов.
— Подводу пришлю, как освободится.
Каптенармус ушел к обозу, на ходу раскрывая книгу.
Сначала Семён обошел оба ряда и снял вату со всех банок. Двадцать две оказались в порядке. В одной у края пленки сидело черное пятно величиной с копейку, в другой отвар помутнел и отдавал кислым. Обе он целиком вылил. Жалеть их было нечего: одна такая банка в общей посуде, и пропало бы все.
Бумажный фильтр он брать не стал. Через бумагу отвар шел бы до вечера, а у него всего два часа. Он поставил на стол две бутыли, прокипяченные накануне, вставил в них воронки и заложил вату, а поверх нее марлю в два слоя.
Банку Семён наклонял медленно и придерживал пленку шпателем, который перед этим подержал в пламени спиртовки. Плотная, как мокрый войлок, она отставала от стекла неохотно. Отвар шел из-под нее желтый, почти прозрачный. Потом Семён вытряхивал пленку в ведро, а пустую посуду ставил в угол, горлышком вниз.
За стенами все время что-то происходило. Во дворе подавали команды, скрипели колеса, ржала лошадь, которую никак не могли завести в оглобли. Мимо окна прошел взвод с винтовками на ремне, за ним еще один. Кто-то пробежал по крыльцу туда и обратно.
Дверь приоткрылась, в щель просунулась голова молодого солдата.
— Каптенармус спрашивает, долго ты еще со своими банками.
— Скоро.
Голова исчезла.
Ланолин стоял у печи и был мягкий. Семён выложил его в большую фарфоровую ступку и стал понемногу подливать отвар, работая пестиком. Шло это медленно. Плеснешь лишнего, и мазь пойдет каплями, тогда ее хоть выбрасывай. Когда ланолин больше не принимал ни капли, Семён добавил вазелина и растирал, пока мазь не стала светло-желтой, одинаковой от края до края, без водяных прожилок.
Ступки хватало на два фунта. Мазь Семён раскладывал шпателем по фунтовым банкам, прокипяченным вчера, и постукивал каждой о стол, чтобы внутри не оставалось пустот. Потом пробка, потом воск. Воск грелся в жестяной кружке над спиртовкой.
Ко второй ступке на крыльцо поднялся санитар из розановского лазарета, тот немолодой солдат, которого Семён как-то посылал провожать Анну Николаевну. В писарскую он только заглянул.
— Лазарет уходит. Доктор велел передать: ждать не будем, догоняйте с обозом.
— Догоню.
Санитар посмотрел на ступку.
— Это та, которой гнойных мажут?
— Она.
— Не засиживайтесь, пожалуйста!
Он ушел. По двору простучали колеса лазаретных подвод, и стало тише.
