Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
К пятой ступке во дворе остались одни обозные. Батальон ушел. Каптенармус заглянул еще раз, красный, без книги, и взял Семёна за предплечье.
— Все кашу варишь?
— Почти доварил.
— Почти… Через полчаса чтоб был на подводе.
Когда он ушел, Семён снова вымыл руки. Каптенармус до этого держался за вожжи, за ящики и бог знает за что еще. Торопиться было надо, но грязными руками в отвар не лезут. Испорченная партия никому бы не помогла.
Восемь раз ступка давала по две банки. На девятый вышла одна, неполная. Всего получилось семнадцать.
Перед тем как закрыть последнюю, он взял шпателем мазь из середины и посмотрел на свет. Капель не было, мазь не отслаивалась и держалась плотно. Он закрыл банку пробкой и залил воском, как остальные.
Проверить силу было негде и некогда. Лунки на блюдце дают ответ через сутки, а через сутки здесь будут японцы. Одну пробирку отвара Семён налил отдельно, заткнул ватой и уложил к культурам, на потом. Ярлыки, нарезанные еще на прошлой неделе, он разложил на скамье у двери и написал на каждом печатными буквами: «Партия третья. Сила не проверена». Потом наклеил их на банки.
Ящик он набил стружкой, которую принес мешком из рябовской артели еще в конце июня, вместе с досками для полок. Банки встали в два слоя, плотно, одна к другой. Сверху он щедро полил все колодезной водой, чтобы промокло до дна, и прибил крышку.
В тетрадь он записал: слито двадцать две, выброшено две, мази семнадцать банок, сила не проверена. Поставил число.
Ступку, шпатели, воронки, весы и спиртовку он сложил в открытый ящик, к чашкам Петри. Из трех дюжин чашек, привезенных из Петербурга, целыми остались девятнадцать. Этот ящик Семён тоже заколотил.
Подвода въехала во двор, когда он вбивал последний гвоздь. Двор к этому времени почти опустел. У коновязи стояли еще две, и каптенармус ходил между ними с книгой.
Ящики ездовой выносил вдвоем с другим солдатом. Первым Семён отдал ящик с третьей партией и сам проводил его до места. В телеге уже лежали мешки с сухарями. Ящик поставили у переднего борта, и Семён подоткнул под него свернутый брезент, чтобы не ездил. Следом пошли культуры, остаток второй партии и посуда.
Семён вернулся в писарскую. Снял с гвоздя тетрадь, завернул в тряпку градусник и сунул все в мешок, туда же фартук. Потом надел пиджак и оглядел комнату.
Полки стояли пустые. В углу громоздились банки из-под посевов, на столе под окном остались пятна воска и черные круги от спиртовки. Семь недель Семён проработал здесь с утра до темноты. На четвертые сутки после первого посева он показывал доктору белые островки на отваре. Корнилов в том же июне простоял у этих полок пять минут и сказал «хм».
Возвращаться сюда Семён не собирался. Он закинул мешок на плечо, проверил в кармане наган и пошел к двери.
Он уже открыл ее, когда у пристани грохнуло.
Звук был тяжелый, стекла в окне дрогнули. Над крышами, со стороны моря, поднялся черный дым и пошел вверх столбом.
Второй разрыв ударил ближе, где-то за площадью.
— Уходи! — закричал каптенармус от коновязи. — Все со двора, живо!
Семён шагнул к порогу. Сверху пришел резкий свист и стал быстро расти. Под Ляояном он выучил: если свист растет, ложись. Он успел отшатнуться назад, в комнату.
Ударило совсем близко, за углом казармы. Окно влетело внутрь вместе с рамой. Дверь сорвало с петель и бросило ему в плечо. Здание вздрогнуло все, от крыши до пола, и Семёна швырнуло на доски.
Наверху затрещало дерево.
Он поднял голову.
Семён успел увидеть, как прямо на него падает потолочная балка.
Дальше ничего не было.
* * *
* * *
Глава 4
* * *
Пыль сыпалась сверху без звука. Кусок штукатурки отвалился от дранки, упал у самого лица и раскололся о доску. Тоже без звука.
Семён лежал на полу, на боку. Перед глазами были щепки, известка, обломки досок, а над всем этим, в ладони от головы, косо висела балка. Толстая, темная от времени, с торчащими из бока гвоздями.
Почему она его не раздавила, он не понял.
Семён пошевелил пальцами правой руки, потом левой. Руки слушались. Ноги тоже. Тупо болела вся голова, ныло плечо. Потом в обоих ушах тонко зазвенело. Звон не прекращался, и других звуков не было.
Семён полежал, глядя на балку, пока не начал понимать, на что смотрит.
Один ее конец упирался в писарский стол. Тот выдержал, недаром был сделан из дуба. Другой конец ушел вниз, к стене, туда, где стояла скамья. От скамьи остались одни щепки. Между полом, столом и балкой оставалось пустое место, и в нем лежал Семён. Его только отбросило и засыпало дранкой и штукатуркой.
Отшатнись он от двери не к столу, а на шаг правее, к скамье, его бы раздавило.
В потолке над ним была дыра, в нее виднелось небо. Снаряд разорвался за углом, у самой писарской, и разворотил крышу, а вместе с ней и потолок.
Выбирался он на четвереньках, под балкой, к двери. Дверь отсутствовала, на косяке висела одна погнутая петля.
За углом казармы дымилось. Дровяной сарай разнесло, поленья раскидало по двору до самого колодца. Над писарской из крыши торчали вверх сломанные доски.
Подвода стояла там же, у коновязи. Лошадь храпела и пятилась, ездовой висел у нее на узде. Увидев Семёна в дверях, он перекрестился свободной рукой.
— Ящик цел? — крикнул Семён.
Своего голоса он не услышал. Ездовой что-то ответил, но Семён видел только, как у него шевелятся губы. Ездовой, догадавшись, мотнул головой на подводу. Ящик с мазью стоял на месте, у переднего борта, и остальные рядом.
Семён кивнул.
Обоз вытянулся со двора и спешно направился через пост. Обстрел не прекращался. Разрывы Семён слышал глухо и больше угадывал их по тому, как каждый раз вздрагивала спина ездового.
Над постом стоял дым. Горело у пристани, и где-то за тюрьмой поднимался второй столб, пожиже. На площади у одного дома снесло полкрыши, у другого вылетели все окна. Лавка была закрыта ставнями, и на двери еще можно было разобрать меловую цену на керосин. На крыльце канцелярии не было никого.
Уходили без суеты. Подводы держали дистанцию, лошадей никто не гнал. Офицер верхом проехал вдоль обоза, пересчитал всех и ушел рысью вперед. Основные силы выступили еще до обстрела, и дорогу размесили колеса и сапоги.
У последних домов, за плетнями и в придорожной канаве, лежала цепь прикрытия, винтовками к морю. С краю цепи Семён узнал часового, который утром стоял у ворот казармы. Тот лежал за плетнем, щекой к прикладу, и не обернулся.
Улица с казенным домом была пуста из конца в конец.
За постом дорога пошла вверх, в сопки. Разрывы сзади доносились все реже и глуше, и скоро Семён перестал понимать, слышит он их или ему кажется.
Впереди были склады в Армудане и Дербинском, перевязку для них Семён укладывал сам. Там войска собирались держаться дальше.
Ездовой обернулся и что-то сказал. Семён переспросил.
— Говорю, до ночи трястись! — крикнул ездовой. — Держись там!
— Держусь.
Он сидел на подводе, привалившись спиной к мешкам, и держался рукой за борт. Голова еще болела, в левом ухе звенело, но постепенно становилось легче. Ящик с мазью стоял рядом, у самого колена. Когда колесо проваливалось в колею, Семён свободной рукой придерживал крышку.
* * *
Письмо выходило похожим на правду. От Дальнего у Арцишевского одна дорога и оставалась, к горным складам. И если письмо не врало, то лазарет Баронова был теперь японским. Вместе с Лобановым, Кочетовым и остальными, кого я сам отправил туда на подводах.
Быков сложил лист по сгибам. Неподалеку кто-то колол дрова. Потом перестал.
