Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
— Брешет, — уверенно сказал Стрижак.
Быков посмотрел на него.
— Бумага брешет, — повторил Стрижак. — Чтоб Максимов в плен пошел? Он свою батарею взорвал, лишь бы японцу не досталась. Японцы цепью на луг вышли, так матросы им головы поднять не дали. Ни один не побежал, знаю. И чтоб такие сами винтовки в кучу сложили? Да ни в жисть. А Стерлигов? Он японцу без расписки и сапога не отдаст, не то что пушки.
Ракитин до сих пор молчал. Теперь он протянул руку.
— Позвольте, Василий Петрович.
Быков отдал ему лист. Ракитин прихватил со стола и пакет и протиснулся мимо нас к двери, на свет. Письмо он прочел, перевернул и посмотрел на просвет. Провел ногтем по сгибам. Конверт оглядел со всех сторон, заглянул внутрь, потрогал углы. Затем вернулся к столу, положил его рядом с солдатской книжкой и стал смотреть на них, не садясь.
— Даже если это правда, — сказал Быков. — Даже если полковник сдался. Тогда он в плену, а пленный не командует. Да он мне и не приказывает. Там написано «советую».
Он кивнул на лист в руке у Ракитина.
— Совет я выслушал. Мой отряд оружия не сложит, ни сегодня, ни потом. Патроны у меня есть, склады целы, тайгу люди знают. Да и сдаваться моим некуда. Солдата японец будет кормить как пленного. А каторжного убьет.
— Людям ни слова, — добавил Быков. — Что пакет был, Сивков с Шалыгиным знают. Что в нем, не знает никто. Пусть так и останется.
Стрижак кивнул, будто другого и не ждал.
— Решили вы правильно, Василий Петрович, — сказал Ракитин. — Только решать вам, по-моему, пока нечего. Очень все это сомнительно.
— Что сомнительно?
— Да почти все. Взгляните.
Он подвинул к Быкову книжку и конверт.
— Это лежало у него за пазухой, вместе. Так ведь Сивков говорил?
— Так.
— Книжка вся в крови, страницы слиплись. А пакет чистый. Ни пятнышка, углы не замяты, бумага не отсырела. Человек ночь пролежал ничком в мокрой траве и в собственной крови, рубаха на нем колом стоит. А пакет у него на груди сухой.
Быков взял пакет и поднес к глазам.
— Японцы, как бы ни торопились, должны были его обыскать. Книжку, допустим, оставили, она им особенно ни к чему, хотя и такие документы забирают. А пакет на имя русского капитана, по-вашему, оставили бы?
— Нет, конечно.
— В Маньчжурии они собирали с убитых все бумаги, до последней квитанции. Выходит, скорее всего, пакет ему положили.
— Говорил же я, брешет, — гордо кивнул Стрижак.
— Значит, японцы писали, — нахмурился Быков.
— Японцы. Но, похоже, он действительно мог идти с чем-то от Арцишевского. Надо посмотреть.
Ракитин опустился около убитого на колено и начал с ворота. Прощупал его по всей длине, потом обшлага, потом остатки рубахи, шов за швом.
Пояс шаровар Ракитин мял между пальцами, вершок за вершком, начиная спереди. Сзади, у самого шва, пальцы остановились. Он достал перочинный нож, подпорол пояс изнутри и отогнул край.
С изнанки к поясу был пришит маленький карман из серой холстины. Шили суровой ниткой, частыми стежками, и снаружи его прикрывал толстый поясной шов. Кто не знал, что ищет, легко мог его пропустить.
— Так деньги зашивают, — сказал Ракитин. — А кто поумнее, и бумаги.
В кармане лежал листок, сложенный в несколько раз и обернутый клеенкой. Клеенка отсырела, листок внутри был сухой. Страница из полевой книжки, исписанная карандашом. Писали на колене или на прикладе, и местами карандаш продавил бумагу насквозь.
Ракитин пробежал его глазами и подал Быкову. Быков прочел, снял фуражку, вытер лоб рукавом и надел ее снова. Записку он передал мне, и нетерпеливый Стрижак, не дожидаясь своей очереди, читал через мое плечо.
«Капитану Быкову. Держимся. Потери есть, но отряд цел и при оружии. Патроны есть. Ухожу дальше, в глубь острова. О сдаче речи нет. Держитесь и вы, бейте их, где сможете. Арцишевский».
Стрижак выругался длинно и затейливо.
Быков сложил записку и убрал в сумку. Ракитин попросил письмо и конверт.
— А это, Василий Петрович, с вашего позволения, я заберу. Сочинял его человек, который пишет по-русски лучше половины наших писарей. Местный, думаю. Хотелось бы когда-нибудь с ним познакомиться и поговорить по душам.
* * *
Евсей хрипло, со всхлипом втянул воздух. Потом еще раз, глубже.
— Пульс!
Шестаков перехватил запястье поудобнее и замер.
— Есть, — сказал он. — Есть, Анна Николаевна.
Из раны при каждом выдохе шипело, а на вдохе она подсасывала воздух обратно. Не вынимая зажима, Анна взяла с лотка трубку и повела ее вдоль бранш в рану. Трубка вошла на два вершка. Зажим Анна вынула, а наружный конец трубки пережала пальцами.
— Феня! Бутыль!
Феня уже стояла рядом с бутылью в руках. Наконечник лежал у нее на ладони, на чистой марле. Анна вставила его в трубку. Шестаков взял у Фени бутыль, опустил наконечник под воду на два пальца, не глубже, и поставил бутыль на пол, под стол. Анна отпустила трубку.
В бутыли поднялся пузырь. Потом второй, и сразу несколько, крупных, они лопались на поверхности с тихим бульканьем. На вдохе вода в стеклянном наконечнике поднималась, на выдохе опускалась, и тогда снова шли пузыри.
— Белоусов, привяжите бутыль к ножке стола. Чтобы никто ее не опрокинул.
Края разреза Анна стянула двумя швами, а концы нитки обвязала вокруг трубки, чтобы та не выскочила. Банку мази Феня принесла из ямы у ручья. Мазь Анна положила на разрез, обложила трубку марлей и забинтовала грудь, не перетягивая.
— Камфору надо, — произнес Самойлов.
Он стоял уже не у окна, а у стола. Шестаков посмотрел на Анну, и она кивнула. Камфорное масло было густым. Аня сначала согрела склянку в ладони, потом набрала шприц и ввела масло под кожу бедра.
Анна откинула крышку часов на фартуке. Сто тридцать. Через десять минут было сто двадцать, и пульс стал полнее. Евсей дышал реже и глубже. Синева с губ сходила, лицо из серого стало просто бледным. Шея по-прежнему хрустела под пальцами, и веки так и не опали.
Самойлов надел пенсне, присел перед бутылью на корточки и стал смотреть, как поднимаются пузыри. Смотрел он так долго, что Анна успела еще раз сосчитать пульс.
Потом он встал, взял со стола стетоскоп и выслушал Евсея справа, сверху и сбоку. Слушал он дольше, чем в первый раз.
— Задышало, — сказал он. — Слабо, но задышало.
Он выпрямился.
— Помогло. Похоже, что помогло.
Больше он ничего не прибавил. Снял пенсне, протер платком и надел снова.
— Где вы этому выучились, сударыня?
— Это из записей мужа. Он врач. Заведует врачебно-санитарной частью на острове.
— Да, мне говорили.
Он помолчал.
— Такого я в руководствах не встречал.
— Муж говорил, что в учебниках есть не все.
— Тут я согласен.
Через час Евсей открыл глаза.
Он смотрел он из щелей между набрякшими веками. Мутно, но смотрел. Повел глазами по потолку, по перегородке и остановил их на Анне. Губы зашевелились.
— Ребята… — выговорил он. — Где?
— На берегу. И брат там. Все живы.
Он попробовал вдохнуть глубже и сморщился. Правая рука поползла к боку, к повязке. Анна перехватила ее.
— Не трогайте. Там трубка.
— Больница?
— Больница.
Он закрыл глаза. Дышал он все еще часто, но воздух ртом уже не хватал и каждый вдох обрывал на середине: глубже не пускала боль.
— Морфию ему немного, — решился посоветовать Самойлов. — Чтобы дышал, а не терпел.
Шестаков сделал впрыскивание. Евсей задышал свободнее и, кажется, задремал.
Анна вышла к Демиду. Тот сидел под навесом на козлах, рядом с двумя мужиками, что были с ним в лодке, и встал, когда ее увидел. Шапку он так и держал в руках.
— Дышит. Говорил. Спрашивал про вас.
Демид перекрестился. Двое за его спиной перекрестились тоже.
— Жить будет?
— Не знаю. Несколько дней будет опасно. Ночевать вам есть где?
— Да мы в лодке… мы люди привычные…
