Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
С моря по посту. А пост весь деревянный, и лазарет тоже. Векшин сказал, что лазарет ушел, и больше о нем ни слова.
— Ушли куда? — спросил Быков.
— На склады. На Армудан, на Дербинское. Там и сидим. Японец за нами по дороге сунулся раз, потом другой. Теперь не суется.
— Почему?
Векшин посмотрел на меня.
— Ящики ваши, доктор. Мы их на тропах ставим, на дороге, где ему идти. В лесу им цены нет. Меж деревьев ящик не разглядишь, хоть носом в него упрись. Пока не рванет, никто не знает, что он там стоит. А как рванет, уже поздно. И ружья тихие тоже. Хлопнет, будто палкой по пню, и японец лежит. Остальные вертятся, а куда стрелять, не знают.
Стрижак посмотрел на Быкова. Тот продолжал сидеть совершенно невозмутимо.
— В открытую мы не воюем, — продолжал Векшин. — Командиры не велят. Ударили и ушли. На дороге обоз ихний побили и взяли одного живого. Солдата. Капитан с ним через толмача говорил, а я им чай носил и все слышал. Так он рассказал, как они там боятся. В лес по одному не ходят. Офицеры тоже так. По ночам палят по кустам и сами себя будят. Не привыкли они к такому. Им бы поле, да чтоб противник напротив. А у нас лес, и тихо… до поры тихо.
— Где он теперь? — спросил Ракитин.
— Пленный-то? В Дербинском, при штабе.
Ракитин вздохнул. Пленных он ценил выше любых трофеев, а этот достался другим.
Быков больше ни о чем не спрашивал. Он смотрел в огонь и прикидывал что-то свое. Я подождал и спросил сам.
— Лазарет ушел весь?
— Весь, ваше высокоблагородие. Доктор Корнилов последним уехал, при больных.
— Там была сестра Дмитриева.
— Барыня ваша? — Векшин даже обрадовался, что может ответить. — Так ее на острове и не было, когда японец пришел. Она на материке. Против Погиби там мыс, так она на нем пункт поставила, раненых принимает. Наших туда потихоньку возят, через пролив, гиляки на лодках. И всем хорошо. Раненый в уходе, а отряд налегке ходит, никого на себе не тащит. А обратно, с той стороны, патроны везут и прочее. Немного, правда. Ну да мы теперь в открытую не деремся, патроны бережем. Пока хватает.
Я ничего не сказал. Быков взял палку и стал подталкивать в яму обгоревшие концы сучьев, хотя огонь горел и без того.
На материке. За проливом, где японцам делать нечего. И при деле, с ранеными.
— Строгая, говорят, — добавил Векшин. — Перевозчиков, и тех руки мыть гонит.
— Ну вот, доктор, — сказал Стрижак. — А ты боялся.
Я ничего не ответил.
— А Лутков? — спросил я Векшина. — Семён Лутков, мой помощник. Он оставался в Александровске.
— С нами он, в Дербинском. — Векшин засмеялся. — Зелье свое растит, плесень эту, хаха. Баню под нее занял, мужики немытые ходят и ругаются. А он им: мазь дороже бани. И перевязывает. Фельдшер у нас на весь склад один, так Лутков при нем вторым. Почти фельдшер стал. К нему даже охотнее идут, рука у него легкая.
— Цел он?
— Цел. Его в писарской накрыло, когда японец с моря бил. Балка сверху пошла, а стол дубовый ее и подпер. Он под столом и пролежал. Рассказывал нам. Оглох маленько, теперь опять слышит.
— Сильно его оглушило?
Векшин пожал плечами.
— Про это не знаю. Я его не сразу после этого видел. Сейчас ходит, ругается, в банки свои заглядывает.
— Значит, обошлось, — сказал я.
Все живы.
Быков отложил палку.
— Что еще велел передать капитан?
— Склад, — сказал Векшин. — Для вас положили. Капитан велел, чтоб вы знали, куда отходить, если прижмут.
— Где?
— По тракту. От Тихменевского на юг верст пятнадцать, там у тракта зимовье брошенное, крыша провалилась. От него влево по ключу, вверх, полдня ходу. Ключ два раза в овраг уходит. На третий раз будет на нем старый завал. За завалом, под обрывом, землянка и погреб в склоне.
Быков послал за Лагутиным. Тот пришел, вытирая руки о штаны, выслушал Векшина еще раз, от зимовья до завала, и кивнул.
— Зимовье знаю. В нем почтари раньше лошадей меняли. Ключ найду.
— Что там лежит? — спросил Быков.
— Точно мне неизвестно, но патроны и берданочные, и трехлинейные, и эти, чтоб неслышно стрелять. Мины. Сухари, соль, чай. Сторожа нету. Сторож, он на виду.
— Кто про склад знает?
— Капитан, двое, что клали, да я. Теперь вы.
— И японцы, если ты им попадешься, — сказал Ракитин.
— Не попадусь. Я сюда дошел и не попался.
Быков начал его расспрашивать про дорогу. Векшин отвечал и поглядывал на меня.
— Мы, доктор, с тех пор, как вы на юг ушли, времени не теряли.
— Вижу, — сказал я.
Ужинали тут же. Векшин съел котелок каши, попросил второй и одолел половину. Потом Пахомыч увел его к себе, и я пошел следом посмотреть ноги. Пятки и подошвы были стерты, но на этом все. Двадцать два дня тайгой, и ни одной загнившей потертости. Портянки он и правда сушил.
Пахомыч смазал ему ноги йодом и стал бинтовать. Векшин уснул, не дождавшись конца, сидя, привалившись к столбу.
Легли поздно. В нашей землянке мы спали втроем: Ракитин у стены, Стрижак у входа, потому что вставал по ночам проверять посты, а я посередине. Стрижак захрапел сразу. Ракитин лежал на спине и дышал так тихо, что его будто и не было.
Я не спал.
Почему Аня отправилась на материк, Векшин, разумеется, сказать не мог. Чья это была инициатива, кто это организовал — Ляпунов или пришел приказ с Николаевска, непонятно. Но в любом случае это очень хорошо. Просто гора с плеч.
Я представил, как она стоит у лодки и дает указания. Спорить с ней бесполезно. Это я знал по себе.
Лебедев в Петербурге говорил, что после Цусимы остров сдадут без выстрела. Я тогда промолчал. Мне самому казалось, что так вполне может быть.
Не сдали.
Японцы пришли сюда воевать так, как воевали в Маньчжурии. Высадиться, взять пост, разбить у берега то, что выйдет навстречу, и ждать, пока остальные сдадутся сами. У берега их встретили, но разбить себя не дали. Корсаков сожгли свои, когда уходили. Александровск, судя по Векшину, подожгли с моря японцы. Люди ушли в тайгу вместе со складами. Японцам остались пристани, пустые улицы и дороги, по которым страшно передвигаться. Ходили они теперь только днем и большими партиями, а фуражиров меньше полуроты не посылали… причем и это спасало далеко не всегда. Картечная мина — такая штука, что ее толпой не напугаешь. Даже наоборот.
Письмо, которое нашли у Лаптева, японцы писали от бессилия. Другого способа заставить нас сложить оружие у них не было.
Через неделю после Лаптева от Арцишевского пришел второй связной. Этот дошел живым. Записка была зашита в шапку. Полковник держался в горах, ходил от склада к складу и бил японцев на дорогах. Про лазарет Баронова связной знал одно: до него не дошли.
Засад у нас за эти недели было столько, что подряд я бы их уже не вспомнил. Удачными Быков считал почти все. Неудачной по его счету выходила та, после которой японцев оставалось слишком много, но и тогда мы уходили раньше, чем они понимали, откуда стреляют.
Убитых у нас было восемь, все из дружинников Быкова. Хоронили их там, где убило, или у лагеря, если удавалось донести. У Стрижака двоих казаков ранило, обоих легко. Я перевязал их на месте, и через неделю они уже сидели в седле.
Ракитину пуля прошла по плечу, вскользь, и вырвала кусок мяса. Пока я чистил рану, он сидел на пне, держал локоть на колене и жаловался, что японцы испортили ему последний приличный китель. О самой ране он не сказал ни слова. Через десять дней повязку сняли, а теперь он, кажется, и не помнил, на каком плече она была.
Если прижмут здесь, уходить есть куда. Склад Пулевича за Тихменевским, дальше север, дальше Погиби. А за проливом Аня.
Стрижак всхрапнул, повернулся на бок и затих. Я тоже повернулся на бок и закрыл глаза.
* * *
Бинтов на полке оказалось меньше, чем в ведомости.
Анна пересчитала еще раз, перекладывая их по одному на чистую бумагу. В ведомости против строки «бинты марлевые» стояло пятьдесят восемь, а на бумаге лежало пятьдесят шесть.
