Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Ведомость она вела с первого дня, по описи Ремезова: днем отмечала расход карандашом, вечером сводила итог чернилами. Самойлов, увидев это, сказал, что такой ведомости позавидовал бы интендант. Похвала это была или нет, Анна так и не поняла.
Самойлов уехал на девятый день, с крепостным катером, и увез Евсея Бармина. Трубку Анна вынула Евсею на шестой: пузыри в бутыли подниматься перестали, а справа под ключицей снова стало слышно дыхание. Шестаков поехал с ними, на случай, если воздух соберется снова, и в Николаевске его оставили: в госпитале слегли двое фельдшеров. Ремезов прислал записку, что вернет его, как только сможет. Пока не смог.
Теперь на пункте их было четверо. Анна, санитары Ткачук и Белоусов и Феня, которая стирала, готовила на всех и торговалась с гиляками за рыбу.
— Белоусов, — сказала Анна. — Где два бинта?
Белоусов чистил у бака кружки и сделал вид, что не расслышал. Ткачук, коловший у печи лучину, выпрямился и посмотрел на него.
— Белоусов.
— Так рыбаки ж вчера, сестрица. С рыбалки. Вы с Феней в стойбище ходили, к ихней девчонке. Они перемёт выбирали, а лодку развернуло, и одного головой об уключину. А второму крючьями руку порвало. Ну, я и перевязал. Ткачук держал.
— Как перевязали?
— Как вы учили. Промыл кипяченой, края спиртом, марлю, а сверху бинтом. Тому, что головой, сперва волосы выстриг.
— Записали?
Белоусов посмотрел на ведомость, потом на Ткачука.
— Так я ж не умею.
— Знаю, что не умеете. — Анна положила карандаш. — Тогда надо было сказать Ткачуку. Или мне вечером. Хоть ночью разбудить. Перевязали вы, видно, правильно, и за это я вас не ругаю. Но если бинт ушел, а в ведомости его нет, через неделю я открою ящик, а там пусто. И попросить у Николаевска не смогу, потому что по бумаге у меня еще есть.
— Понял, сестрица.
— Марли сколько ушло?
Белоусов подумал и показал на пальцах.
— Два куска. И ваты клок.
Анна записала: бинтов два, марли два куска, ваты на глаз. В графе, на кого израсходовано: «Рыбаки, двое, ушибленная рана головы, рваная рана кисти». Рыбаков надо было посмотреть сегодня же, и она велела Фене после обеда сходить за ними.
Злиться на Белоусова у нее не получалось. В первую неделю он мыл пол кипяченой водой и подавал зажим, держа его за рабочую часть. А вчера он без нее перевязал двоих, и похоже, что не так плохо.
Под навесом в луженом котле с рассвета кипела вода. Чугунный стоял вымытый, вверх дном. Бак у печи был полон, крышка с надписью углем лежала на месте. Анна приподняла ее, посмотрела на воду и закрыла.
Кухню Савва перед уходом пристроил к задней стене склада: навес на столбах и печь из камней с железной плитой. Варить в палате Анна не позволила с самого начала, от чада у лежачих начинался кашель.
Феня у плиты мешала кашу.
— Что сегодня?
— Каша ячневая на рыбьем отваре. И кета, кто сам жевать может.
— Кто не может, тому отвар, процеженный. Без костей.
— Знаю, Анна Николаевна.
Феня знала. До пункта она не видела ни бинта, ни шприца. Зато она выросла на мысу, по-гиляцки говорила как по-русски и про руки поняла с первого раза: мыть до того, как взяться, а не после.
Под дальним навесом на веревках сохли простыни и рубахи. Одежду, в которой привозили раненых, снимали у козел и складывали в мешки, а Феня выпаривала ее над котлом в старой коптильне за ручьем. В палату в своей одежде не попадал никто. Чистое белье лежало в большой комнате под простыней, перевязка в перевязочной, в ящике, который Семён сколотил еще в Александровске. Кто нес мешок с грязным, тот не трогал полку, пока не вымоет руки.
Про самого Семёна ей передали на словах с предыдущей лодкой: жив, при складах в Дербинском. Больше ничего.
Через три недели на мысу Анна уже не думала, куда что поставить. Теперь ее заботило, чего не хватит послезавтра.
Около полудня Ткачук, ходивший с ведрами к ручью, крикнул с пригорка:
— Лодка! От Погиби!
Шла не гиляцкая лодка, а кунгас, тот самый, что Шабанов оставил у дядьев Петра на Погиби. Гребли четверо. Петр сидел на корме с кормовым веслом, и Анна узнала его издали по тому, как он сидел: не шевелясь, пока лодка сама шла к берегу.
В кунгасе было трое раненых. Один сидел у мачты, держа на весу правую руку, подвязанную к шее. Второй лежал на дне, на свернутом парусе, и нога у него была примотана к двум доскам. Третий полусидел, привалившись плечом к борту. Голову ему обмотали так, что видны были только глаза и нос.
Кунгас подтянули к берегу. Пока Ткачук с Белоусовым брели по воде с носилками, Петр коротко сказал что-то Фене, не поворачивая головы.
— Говорит, два дня на Погиби сидели, — перевела Феня. — Ветер был с моря, и вода не пускала. Утром улеглась, они и пошли. А этих привезли на Погиби из-за Мгачей, на подводе и на руках. Вон тот, — Феня показала на третьего, — вчера еще разговаривал. Сегодня нет.
Под навесом носилки поставили на козлы. Анна прошла вдоль всех троих так, как в Харбине проходили по вагонам санитарного поезда. Сначала кто дышит хуже, потом пульс, потом повязки.
Дружинник с рукой вылез из кунгаса сам и уже рассказывал Белоусову, как его зацепило у брода. Назвался он Кочкиным. Лицо румяное, пульс полный. Подождет.
Солдат на первых носилках лежал на спине и смотрел в навес. Фамилию он назвал сам: рядовой Шипицын, Александровского резервного батальона. Четыре дня назад на завале его придавило лесиной. Анна откинула шинель. Доски по бокам голени она видела еще в лодке. Теперь она увидела пальцы. Они торчали из-под последнего витка белые, восковые, а ноготь большого отливал синевой. Стопа была холодная, тыл ее налился и затвердел.
— Пальцами пошевелите.
Пальцы шевельнулись еле-еле.
— Я их трогаю. Чувствуете?
— Не-а.
Унтер-офицер полусидел на вторых носилках, и Ткачук придерживал его за плечи. Лет сорока, в щетине седина. Повязка на лице набрякла бурым до самых глаз. Глаза он открыл, когда Анна его позвала, и сразу закрыл. Пульс частый, но наполненный. Дышал он ртом, сквозь мокрую повязку, хрипло, но дышал.
Пальцы Шипицына ждать не могли.
— Шипицына в перевязочную. Унтер-офицера на койку, к окну. Белоусов, вы при нем. Кочкин, посидите пока на лавке у крыльца. Вас позовут.
Руки она вымыла у рукомойника щеткой и мылом, потом спиртом. Шипицына переложили на стол. Ремни на шине затянули на совесть: поясной и еще один, сыромятный, а между ремнями шли полосы, нарезанные из рубахи. Ткань в лодке промокла, теперь подсохла, села и врезалась в кожу. По обе стороны ремней кожа вспухла валиками.
— Ткачук, держите стопу. Вот так, за пятку и за подъем. Чуть на себя, совсем чуть-чуть. И не отпускайте, что бы ни было.
Полосы она разрезала ножницами одну за другой. Потом расстегнула ремни. Доски снимать не стала, только развела. Голень под ними оказалась вдвое толще здоровой, кожа лоснилась, а там, где врезался ремень, стояли пузыри с мутной желтоватой жидкостью.
Анна надавила на ноготь большого пальца. Белое пятно держалось долго и только потом медленно порозовело с краев.
— Теперь ждем. Ткачук, так и держите.
Из-за перегородки донесся звук.
Хрип, а за ним бульканье, будто кто-то тянул через трубку воду со дна стакана. Один раз, второй. Перегородка была дощатая, и слышно было все.
— Держите, — сказала Анна Ткачуку. — Не тяните и не отпускайте.
В большой комнате Белоусов стоял у крайней койки, под окном, со свернутым одеялом в руках. Унтер-офицер лежал на спине, головой на подушке. Грудь у него ходила часто, и с каждым вдохом из-под повязки шел все тот же булькающий звук. Пальцы правой руки скребли по простыне.
— Я ж его как всех, сестрица, — сказал Белоусов. — На спину.
Анна сдернула повязку с нижней части лица. Губы разбиты, рот приоткрыт. Нижняя челюсть съехала вниз и вбок, подбородок ушел назад. Во рту стояли кровь со слюной и темные сгустки, и при каждом вдохе все это поднималось к горлу. Изо рта пахло гнилым. Значит, рана во рту уже нагноилась.
