Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Она вспомнила Красный Крест. На перроне из теплушки вынесли солдата, раненного в лицо. Пуля прошла через обе щеки и сломала челюсть. Довезли его мертвым. Вадим посмотрел на него и сказал санитарам, что солдат умер не от раны. Его положили на спину, и за два перегона он захлебнулся. Раненного в лицо, сказал тогда Вадим, возят на боку, лицом вниз, или сидя. На спине никогда.
— На бок. Лицом ко мне. Белоусов, берите за плечо и за бедро, разом.
Повернули. Изо рта на простыню потекло темное, со сгустками. Анна подставила полотенце, подсунула под спину скатанное одеяло, чтобы он не завалился обратно, и опустила его голову ниже, на самый край подушки.
Палец она обернула марлей и выгребла из-за щеки один сгусток, потом второй. Затем взяла корнцанг, зажала в нем марлевый шарик и повела его вдоль щеки вглубь, не по языку, чтобы не вызвать рвоту. Шарик вышел красный. Она сменила его и повела снова. На третий раз в марле застрял обломок зуба, острый, с корнем.
Унтер-офицер закашлялся, сильно, всем телом, и на полотенце выплеснулось еще. Кашель был хороший. Анна дала ему откашляться и снова прошла корнцангом.
Бульканье стихло. Дыхание осталось хриплым, но шло теперь свободно, длинными вдохами. Пальцы на простыне перестали скрести.
Через несколько минут он открыл глаза. Посмотрел на Анну, потом на полотенце.
— Вы меня слышите? Говорить не надо. Кивните.
Он кивнул.
Анна откинула крышку часов на фартуке и сосчитала пульс. Сто восемь.
— Белоусов. — Она поднялась с колен. — На спину его не класть. Ни сейчас, ни ночью. Только на бок, лицом вниз, и голову пониже, чтобы стекало. Начнет хрипеть, сразу поворачивайте и зовите меня. Таз под лицо, полотенце менять. От него не отходить, пока я вас не сменю.
— Слушаю.
— Вы не виноваты. Вас этому никто не учил. Но запомните. Он бой пережил. Потом его два дня везли, потом через пролив, и это он тоже вынес. А умереть мог здесь, на койке, в десяти шагах от меня, оттого что мы положили его на спину.
Белоусов посмотрел на унтер-офицера и сглотнул.
— Запомню.
— Через час дадите пить, из жестянки с солью и сахаром, разведенной. По ложке, с бока, и ждать, пока проглотит. Дальше его не повезут, пока сам не начнет откашливаться.
В перевязочной Ткачук стоял, как она его оставила, и держал стопу обеими руками.
Пальцы порозовели. Анна нажала на ноготь, и белое пятно сошло почти сразу. Стопа потеплела.
— Колет, — сказал Шипицын. — Будто иголками.
— Где?
— В пальцах. И в подошве.
— Это хорошо. Я трогаю. Где?
— Большой. Теперь мизинец.
— Пошевелите.
Пальцы зашевелились уже не еле-еле.
Шипицын полежал, глядя в потолок, и сказал:
— Я, сестрица, ее еще ночью перестал чуять. Думал, так и надо. Сломана ж.
— Не так. — Анна взяла с полки лубки. — Как перестали чувствовать, надо было сразу сказать. Кому угодно, кто рядом.
— Гиляку, что ли? Он по-нашему не понимает.
— Значит, мне. Как только вынесли на берег.
Лубки она обернула ватой, толсто, и уложила по наружной и внутренней стороне голени, от середины бедра до самой стопы. Под колено и под пятку подложила еще ваты. Бинтовала от стопы вверх, без натяга, оставив пальцы открытыми, и каждый виток проверяла, пролезает ли под него палец. Отломков она не трогала. Это было дело врача. Шипицына перенесли на койку и положили ногу на подушку, повыше, чтобы сходил отек.
Еще сутки в тех ремнях, и пальцы бы почернели. Тогда в Николаевске Ремезову осталось бы только отнять ногу, если бы его туда вообще довезли.
Пока она возилась с ранеными, из лимана пришла паровая шхуна и стала на якорь далеко от берега, у края глубокой воды. Ближе ей было не подойти. Теперь от нее к берегу ходила шлюпка с ящиками, и у сарая рыбалки, который крепость сняла под казенный груз, уже стояли люди.
Кочкин сидел на лавке у крыльца, как ему велели, и разговаривал с Феней о рыбе. Ему было лет двадцать пять. Светлый, веснушчатый, с выгоревшими бровями. Халат справа ему распороли еще на острове, и рука торчала из прорехи, обмотанная бинтом, серым от морской воды и грязи.
Бинт присох. Анна отмочила его кипяченой водой с борной и сняла, не дергая. Входное отверстие было сзади, на ладонь ниже плечевого сустава, маленькое и круглое. Выходное спереди, побольше, с рваными краями. Отек вокруг держался небольшой, краснота не шла. Из ран сочилось светлое, без гноя.
— Кулак сожмите. Разожмите. Кисть вверх, ко мне. Пальцы врозь.
Он все сделал. Кисть разгибалась, пальцы расходились. Тыл кисти, ладонь и мизинец он чувствовал. Пульс на запястье хороший. Кость, когда Анна прощупала плечо по всей длине, нигде не отозвалась ни хрустом, ни особой болью. Пуля прошла через мякоть.
— А этот, с лицом, кто? — спросила Анна, промывая края.
— Ламакин это, унтер-офицер. Из резервного. Под Мгачами снаряд в лиственницу угодил, так его щепой и приложило. Он сначала сам шел. Потом его несли.
Кожу вокруг ран она протерла спиртом, края смазала зеленкой. Банку с мазью Феня принесла из ямы у ручья, в опилках. Мази в банке оставалось меньше половины. Анна взяла ее на кончик шпателя и положила в каждое отверстие, неглубоко.
— Это та, что от гноя? — спросил Кочкин. — Наши говорили.
— Та. Только чудес она не делает. Рана у вас глубокая, мясо по ходу пули размято, и грязь из рукава туда затянуло. Мазь помогает, а лечит покой и перевязки.
Сверху она положила марлю, забинтовала и подвесила руку на косынку.
— Сестрица, а мне бы обратно. С лодкой.
— Куда обратно?
— В отряд. Это ж царапина. На мне заживет как на собаке.
— Поднимите руку.
Кочкин поднял ее до половины и остановился.
— Выше.
— Выше потом.
— А винтовку как будете держать? Приклад куда упрете?
Кочкин посмотрел на плечо.
— Левой стрелять научусь.
— За неделю? Пока учитесь, рана загноится. Здесь я на нее смотрю каждый день, а в тайге кто будет смотреть? Нагноится, поднимется жар, и вас понесут на тех же носилках, только назад сюда, и не два дня, а неделю. А могут и не донести.
— У меня зачет идет, сестрица. Пока я в дружине. — Кочкин полез здоровой рукой за пазуху, достал удостоверение и показал, не выпуская из пальцев. — А в госпитале кто его мне посчитает?
— Раненного в деле считают при части. Я напишу в бумаге, что вы ранены в деле, где и когда. Врач в госпитале подпишет.
Кочкин подумал.
— Напишете, что в деле?
— Напишу.
— Ну тогда ладно, — сказал он и убрал удостоверение. — Только чтоб в деле.
Старший унтер-офицер Кривошеин из николаевского гарнизона принимал на мысу казенный груз для острова уже третий раз. Пожилой, сивоусый, с медалью за турецкую войну. К Анне он пришел сам, в четвертом часу, с накладными за отворотом фуражки, и положил на стол кипу перевязки, зашитую в мешковину.
— Распишитесь, сестра. Это вам, по госпитальной ведомости.
Второй пакет, в холсте, с сургучной печатью госпитальной аптеки и надписью «Медикаменты для отрядов», он оставил у себя под мышкой.
— Этот не вскрывать. Опечатан.
Анна расписалась.
— Много привезли?
— Сами гляньте.
Анна вышла с ним к сараю. Там стояли семь ящиков с патронами, мешки и короб. Кривошеин переворачивал ящики по одному, находил надпись на торце, сверял с накладной и ставил карандашом галочку. Гиляки сидели на корточках у кунгаса и смотрели на воду. Петр подошел к сараю, постоял и сказал Фене несколько слов.
— Скоро полная вода, говорит, — перевела Феня. — Надо грузить.
— Скажи ему, вода подождет, — не поднимая головы, ответил Кривошеин. — Я сдаю по накладной. Ящик туда, ящик сюда, а отвечать мне.
— Он говорит, вода ждать не будет.
— А я говорю, будет. — Кривошеин постучал карандашом по крышке. — Вот, сестра, гляньте. Это берданочные. А этот трехлинейный. С виду ящик и ящик. Перепутай их, и там, в лесу, человек затвор откроет, а патрон не лезет. А у них там и такие ружья, и такие, вперемешку. В прошлый раз я два ящика назад завернул: в накладной трехлинейные, а на крышке Бердана.
