Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Петр слушал, ничего не понимая, и смотрел на воду.
— Скажи ему, пусть таскает вот эти, с галочкой, — велел Кривошеин Фене. — Остальные досчитаю, тогда и понесут.
Анна посмотрела на то, что стояло у сарая. Семь ящиков патронов. Шесть мешков сухарей, два муки, мешок соли. Короб с кирпичным чаем, полпуда сахару. Кипа перевязки и пакет с печатью. Все это свободно уходило в один кунгас.
На острове в отрядах было несколько тысяч человек. Сколько выходит на каждого, Анна прикинула и считать дальше не стала.
Семён, когда передавал ей на лазаретном крыльце решение Пулевича, сказал: «Лодка, конечно, не пароход, Анна Николаевна. Только когда и лодки нет, тогда совсем плохо». Тогда она решила, что он ее утешает. Теперь Анна понимала, что он просто считал.
Сопроводительные Анна писала в перевязочной, на краю стола. Писала разборчиво, как просил Зубарев, на каждого отдельно, а копии оставляла себе в тетради.
'Доктору Зубареву. Николаевский военный госпиталь. С пункта у мыса Лазарева.
Рядовой Александровского резервного батальона Шипицын. Закрытый перелом обеих костей правой голени в средней трети, получен четыре дня назад, придавило лесиной. Шина, наложенная в отряде, при нарастании отека сдавила голень. При поступлении пальцы бледные, холодные, чувствительности нет. Шина снята и наложена вновь, лубками на вате, от середины бедра. Через полчаса пальцы порозовели, чувствительность восстановилась. Смещение отломков не исправлялось. В пути смотреть пальцы каждые два часа.
Сестра Дмитриева'.
На Кочкина вышло короче. Сквозное пулевое ранение мягких тканей правого плеча, кость и нервы целы, рана чистая, мазь, повязка, косынка. Ранен в деле у брода за Мгачами. Последнюю строку Анна написала крупнее остальных.
Ламакина в бумагах не было. Он оставался.
Шхуна уходила с вечерней водой. Шкипер Ерофеев, плотный, с красной шеей, съехал на берег, когда выгрузили последний ящик, и вместе с приказчиком считал бочки с соленой кетой, которые рабочие катили к воде.
Анна подошла к ним с носилками. Несли их Ткачук и рыбак с перевязанной головой: Феня после обеда привела вчерашних на перевязку, и один остался помочь.
— Двоих надо взять в Николаевск. Одного на носилках.
Ерофеев посмотрел на носилки, потом на бочки.
— Носилки, это полпалубы. А у меня сорок бочек, и за них хозяин деньги получит.
— Ваша шхуна нанята крепостью. Больных и раненых с пункта отправляют в Николаевск по распоряжению коменданта.
— Нанята под груз. Про раненых в найме ни слова.
Анна достала из кармана фартука удостоверение и развернула. Ерофеев прочел строку про чинов военного ведомства и вернул.
— Я не чин.
— Зато я чин, — сказал за ее спиной Кривошеин. Он подошел от сарая с накладными в руке. — И в накладной на обратный путь у меня двое раненых с пункта. Вот, читай. Возьмешь бочки, сколько влезет после носилок. А не возьмешь носилки, доложу в штабе, что шхуна от казенной перевозки отказалась. Тогда найма твоему хозяину больше не будет.
Ерофеев сплюнул в гальку.
— Тридцать бочек, значит. Хозяин с меня шкуру спустит.
— С меня спустит подполковник Лосев, если я раненых на берегу оставлю, — сказал Кривошеин. — Выбирай.
Ерофеев выбрал.
На шхуну Анна поехала сама. Носилки с Шипицыным поставили на палубе у рубки, под натянутым брезентом, и привязали за ручки, чтобы не поехали на качке. Под голову ему положили скатку, ногу на мешок с паклей, повыше. Бочки встали вокруг. Кочкина усадили рядом, на ящик.
— Будете смотреть ему пальцы, — сказала Анна Кочкину. — Каждые два часа. Нажимаете на ноготь, вот так. Пятно должно сойти сразу. Если пальцы побледнеют, похолодеют или он скажет, что не чувствует, бинт надо ослабить. Не разрезать, а только распустить верхние витки. Поняли?
— Понял, сестрица. Каждые два часа.
— И не спите.
— С такой работой не усну.
Бумаги она отдала Кочкину в конверте, вместе с запиской Ремезову о Шестакове. Записка была третья за две недели.
До Николаевска шхуне было сутки ходу, если не задует с моря и шкипер не посадит ее на мель в лимане. Анна посмотрела на Кочкина, который уже наклонился к ногам Шипицына, и спустилась в шлюпку.
Кунгас отваливал в сумерках, в полную воду. Ящики с галочками лежали на дне, под парусом, мешки сверху. Пакет с печатью Петр положил себе под ноги, на корму.
Анна спустилась к воде вместе с Феней.
— Спросите его, что на острове.
Феня спросила. Петр ответил не сразу и коротко.
— Говорит, русские в лес ушли. Кто к Погиби выходит, тех они возят. Больше солдаты, по трое, по пятеро, раненых своих несут. А больше всех идет к складам, на Армудан и дальше. В тайге стреляют, говорит. Бывает, слышно.
То же самое Анна слышала с прошлой лодкой и с позапрошлой.
— А с юга кто-нибудь выходил?
Феня перевела. Петр покачал головой.
— Про юг он не знает. Говорит, далеко.
— Спросите, не встречали ли людей капитана Быкова. Или полковника Арцишевского.
Петр выслушал фамилии, одну повторил вполголоса, как повторяют незнакомое слово, и опять покачал головой.
— Нет. Не встречали. Не слышали.
Анна кивнула.
Петр достал из-за пазухи кисет, взял щепоть табаку и бросил в воду. Потом бросил еще одну.
— Это зачем? — спросила Анна.
— Хозяину воды, — сказала Феня. — Чтоб пропустил. Они всегда так. А с этого лета, говорит, по две щепоти бросают.
— Почему по две?
Феня спросила. Петр ответил одним словом и взялся за весло.
— Говорит, так надо.
Кунгас отошел от берега. Гиляки гребли молча, и через несколько минут его уже нельзя было разглядеть в сумерках. Какое-то время еще скрипели уключины.
Шхуна ушла раньше, и ее дым долго стоял над лиманом.
На пункте стало тихо. С пролива доносился шум воды у гальки. За стеной, под навесом, Ткачук с Белоусовым о чем-то негромко спорили, потом засмеялись. При Ламакине Белоусов сидел до полуночи, потом его менял Ткачук, а под утро она сама.
Перед сном Анна еще раз зашла к Ламакину. Он лежал на боку, лицом к стене, и дышал хрипло, но без бульканья. Полотенце под щекой было почти сухое. Пить он взял шесть ложек и все проглотил.
В перевязочной, где Анне стелили на топчане у стены, она отстегнула от фартука часы и завела. Заводила она их каждый вечер, на ночь. Так велел Вадим еще в Харбине: утром забудешь, а ночью они понадобятся. Часы она положила на табурет у изголовья, крышкой вверх, чтобы открыть не глядя.
Учебник анатомии стоял на полке. Письмо лежало в нем, там же, где всегда. Доставать его Анна не стала. Она знала его наизусть.
С юга по-прежнему никто не выходил.
Анна погасила лампу. Вставать надо было рано. Ламакину предстояло менять повязку и чистить рот, а лодку с острова могли привести в любой час.
* * *
Кацура дочитал телеграмму и положил ее на стол.
Расшифровку принесли из министерства иностранных дел в одиннадцатом часу утра. Собрать всех у себя в кабинете удалось только к четырем, и Кацура успел перечитать ее столько раз, что мог бы обойтись без листа. Вслух он все равно прочел ее целиком, от номера до подписи. Пересказывать Комуру своими словами он не хотел.
За столом, кроме него, сидели четверо. Справа фельдмаршал Ямагата Аритомо. Шестьдесят семь лет, прямая спина, мундир застегнут до горла, хотя в комнате было душно даже при открытых окнах. Сложенный веер лежал у него на колене, и раскрывать его Ямагата пока не стал. Напротив устроился маркиз Ито Хиробуми, председатель Тайного совета. Сигару он раскурил еще до начала. Военный министр Тэраути Масатакэ пришел с папкой. Правая рука плохо слушалась его еще со времен Сацумского восстания. Ее он держал на столе, а бумаги перебирал левой. Свой единственный лист, весь в столбцах цифр, министр финансов Сонэ Арасукэ положил исписанной стороной вниз.
Все пятеро были родом из одного княжества и знали друг друга по тридцать лет и дольше. Ямагате Кацура был обязан больше, чем кому-либо за этим столом. Протокола не вели.
