Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Иноуэ выслушал перевод и наклонил голову.
Писали тут же, на пне, подложив японский планшет. Ракитин диктовал, Быков вставлял слово-другое, переводчик пересказывал капитану каждую фразу, а потом записывал свой текст столбцами, сверху вниз.
— Первое. Стороны не ведут друг против друга военных действий. Второе. Японские части остаются в тех пунктах, где стоят сегодня, и в долину не входят. Русский отряд к дороге не выходит. Третье. Связные под белым флагом пропускаются беспрепятственно. Четвертое. Сторона, решившая прекратить соглашение, извещает другую не менее чем за сутки. И число с часом, в обоих текстах.
Подписали Быков и Иноуэ. Один экземпляр Быков убрал в сумку, второй японский капитан спрятал в планшет. Японцы отдали честь и пошли к дороге. Горнист на обратном пути молчал.
Мы тоже шли молча. Быков шагал первым и дважды запнулся о корни, чего я за ним раньше не замечал. У ключа он остановился.
— Весь остров, — сказал он, ни к кому не обращаясь.
— Если бумага не врет, — сказал Ракитин.
— А если врет?
Ракитин ответил не сразу.
— Похоже на правду. Очень похоже. Но подождем, что скажут свои.
Лагутина Быков отправил к Арцишевскому в тот же вечер, с двумя казаками Стрижака.
Перед сном я думал об Ане.
Лагутин вернулся на второй день к вечеру. Связного Арцишевского он встретил на полпути к горам: тот шел к нам сам. Это был тот же человек, что в прошлый раз приносил записку, зашитую в шапку. Теперь записку он нес за пазухой и не прятал.
Быков прочел ее у входа в землянку, потом еще раз, и отдал Ракитину.
«Капитану Быкову. Вчера прибыл ко мне офицер штаба генерала Ляпунова. Японцы довезли его морем до Корсакова, оттуда шел под флагом. Привез предписание генерала и копию телеграммы из Хабаровска. Мир подписан двадцать третьего августа. Сахалин остается за нами весь. Военные действия прекратить. Оружия не сдавать, японцев к складам не подпускать, ждать распоряжений о порядке их ухода. Арцишевский».
Ракитин попросил у Быкова сумку. Записку, найденную в поясе у Лаптева, Быков так и носил в ней, в отдельном кармане. Ракитин положил обе записки рядом на чурбак и долго переводил глаза с одной на другую. Карандаш, наклон, бумага из полевой книжки, местами продавленная насквозь. Все совпадало.
— Его рука, — сказал Ракитин.
Связной сидел на корточках у огня с кружкой чая и не понимал, что они так долго разглядывают.
— Полковник сам писал, ваше высокоблагородие. При мне.
— Верю, — сказал Ракитин. — Теперь верю.
Утром Быков собрал отряд.
Ночью опять шел дождь, и с лапника над входами в землянки еще капало. Дозоры остались на местах. Это Быков распорядился первым делом, еще затемно, и Мокеев сам обошел посты. Остальные стояли на поляне у котлов: дружинники по десяткам, казаки Стрижака отдельно, у коновязи.
Быков вышел на середину и прочел записку Арцишевского вслух, от начала до подписи. Сложил ее и сказал:
— Война кончилась.
Сначала никто не отозвался. Потом в задних рядах кто-то заорал «ура», и подхватили сразу, вразнобой, в несколько голосов. Казаки у коновязи свистели и хлопали друг друга по спинам, и одна лошадь шарахнулась в сторону.
— Как кончилась? — спросил кто-то рядом со мной. — Совсем?
— Совсем, — ответил сосед. — Глухой, что ли?
— А японцы?
— Уходят японцы. Слыхал же.
Седой дружинник из второго десятка перекрестился и сказал, что теперь хоть выспится по-человечески, в сухом. Ему ответили, что в сухом он не спал с тех пор, как его сюда привезли, и отвыкать уже нечего. Вокруг засмеялись.
Радовались не все. Человек двадцать стояли молча, в основном старые каторжные. Сивков опирался на винтовку и смотрел поверх голов. Дружинник со следом от кандалов на щиколотке шевелил губами, как тогда на склоне над дорогой, и опять было непонятно, молится он или считает.
Один из молчавших, рябой каторжный из третьего десятка, наконец подал голос:
— А зачет как же теперь, ваше высокоблагородие? Война кончилась, так и зачету конец?
Быков посмотрел на него.
— Зачет у тебя в удостоверении. Что положено, то твое, и никто у тебя этого не отнимет. Я за этим прослежу сам.
Рябой кивнул и больше не спрашивал.
Быков подождал, пока совсем стихнет.
— Господа, — сказал он.
Господами этих людей на острове не называл еще никто.
— Мы не разгромили японскую армию. И хвалиться тут нечем. Но мы не дали ей добиться того, ради чего она пришла на Сахалин. И теперь остров остается нашим.
Больше он ничего не сказал. На поляне стало тихо, только у коновязи переступали лошади. Из второго ряда подал голос Евсеич:
— Ваше высокоблагородие, а табак-то теперь подвезут?
Захохотал весь отряд. Быков тоже засмеялся, впервые за все дни.
— Подвезут, Евсеич. Теперь подвезут.
Японцы пришли на гарь через два дня. Капитан Иноуэ привел того же переводчика и военного врача, а с ними двух санитаров с носилками и флагом Красного Креста.
Говорили о деле. Во владимировском лазарете японцы держали наших пленных и хотели их передать. Сами они просили, чтобы мы пропускали по дороге их санитарные партии и показали, где хоронили японских убитых. Быков сказал, что покажет. О пленных и о мертвых Быков с Ракитиным договаривались у пня, через переводчика. Японский врач подошел ко мне.
— Сакамото, — сказал он и слегка поклонился. Потом посмотрел на мою сумку и спросил по-немецки:
— Вы врач отряда?
— Да. Дмитриев.
— Тогда переводчик нам не нужен. У него и без нас хватает работы.
Ему было лет сорок. Невысокий, сухой, в очках в стальной оправе, с седыми висками и аккуратными усами. Чин у него был капитанский, на левом рукаве повязка с красным крестом. На боку сабля, как у всех японских офицеров. Зачем она врачу, я не понял. Впрочем, у меня на боку тоже висел не стетоскоп.
По-немецки он говорил медленно и очень правильно, тщательно выговаривая окончания. Учился в Токио, потом два года в Берлине, у Бергмана.
— У Бергмана? — переспросил я. — Он ведь в турецкую войну служил в нашей армии.
— Он рассказывал. Учил нас не лезть в огнестрельную рану ни пальцем, ни зондом. Говорил, что понял это у вас, в Болгарии.
Он достал из планшета сложенный лист. Фамилии в списке были написаны по-русски, рукой переводчика. Против каждой Сакамото сам приписал по-немецки, с чем человек лежит.
Пленных было девять. Рядовой Корсаковского батальона с огнестрельным переломом бедра, на вытяжении, без лихорадки. Дружинник из-под Мереи, предплечье отнято в нижней трети, культя заживает. Двое с ранами мягких тканей, почти здоровы. У одного дизентерия, уже на исходе. Остальные здоровы совсем.
Лечили их, судя по записям, так же, как своих. Я спросил про бедро, и Сакамото рассказал, какое у него вытяжение и сколько груза. Груза было в меру.
— С вытяжения его снимать рано, — сказал я. — А везти без вытяжения нельзя. Остальных можно передавать хоть завтра.
— Бедро мы пока оставим у себя. Передадим вашим, когда будем уходить.
Договорились быстро. Восьмерых японцы доставят на гарь через три дня, под флагом Красного Креста. Санитарные партии с таким же флагом будут ходить по дороге без конвоя, и стрелять по ним никто не станет. Быков подтвердил это через переводчика, Иноуэ согласился.
Сакамото убрал список.
— Еще одно, коллега. В июле на дороге к Галкину, у брода, сгорел наш обоз. Вы помните?
— Помню.
— Вечером нам принесли оттуда двоих раненых. У одного картечью перебита голень, на бедре жгут, а под жгутом записка. Время, цифрами. Это писали вы?
— Я. Других врачей у нас нет.
— Его принесли к нам через шесть часов после боя. Ногу пришлось отнять выше колена. Но он жив и уже дома, в Японии.
Шесть часов под жгутом. На эту ногу я, честно говоря, и не рассчитывал. Рассчитывал, что японцы придут на стрельбу быстрее.
— А второй? С плечом?
— Через три недели вернулся в роту.
