Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
— А до тех пор?
— До тех пор на острове надо прекратить военные действия. Японцы получат приказ от своего командования, наши от генерала Ляпунова. Потом начальники условятся, где кому стоять, как японцы будут уходить и что делать с пленными. Все это делается по бумагам, сударыня, и не в один день.
— Значит, там еще стреляют.
Поручик помедлил.
— Там, куда приказ не дошел, могут и стрелять. Мой пакет как раз об этом. Копия телеграммы из Хабаровска. Мне велено передать ее в руки офицеру от генерала.
Ткачук и Белоусов переглянулись. Для них мир значил одно: скоро по домам. Про ратификацию им слушать было неинтересно.
На Погиби поручик хотел попасть в тот же день. Кунгаса Петра ждали не раньше послезавтра, а в стойбище к вечеру идти никто не соглашался: вода не пустит. Феня договорилась на утро. Поручик выслушал ее перевод и посмотрел на гиляцкую лодку, лежавшую на песке, с таким лицом, что Анна посоветовала ему сесть посередине, закрыть глаза и не вставать.
Утром она вышла его проводить. Гиляк на корме бросил в воду щепоть табаку, потом вторую. Поручик проводил табак глазами, но спрашивать ничего не стал. Пакет лежал у него под кителем.
— Если встретите там кого-нибудь с юга, — сказала Анна, — спросите про доктора Дмитриева. Заведующего врачебно-санитарной помощью острова.
— Непременно спрошу.
Вернулся он на пятый день, с кунгасом Петра. Ответа генерала ему пришлось ждать на Погиби трое суток.
Анна встретила его у навеса, где на козлах стояли пустые носилки. Раненых и больных на этот раз не было. Кроме поручика, Петр привез почту и двух солдат из Дербинского с пакетом для коменданта.
Поручик оброс щетиной и говорил короче, чем в первый раз.
— Японцы прекратили военные действия, сударыня. К нашим передовым постам у Армудана они выходили под белым флагом, с бумагой от своего командующего. Японским частям приказано больше не нападать на русские войска. Генерал Ляпунов своим тоже приказал огня не открывать. Оружия при этом не сдавать, людей с позиций не снимать и ждать распоряжений о порядке ухода японцев.
— По всему острову?
— На севере точно. На юг генерал отправляет офицера. Японцы обещали довезти его морем до Корсакова.
— А про доктора Дмитриева вы спрашивали?
— Спрашивал. У солдат и у офицера, который приезжал за пакетом. В штабе знают, что доктор ушел на юг в июне. С тех пор как замолчал телеграф на юг, от него ничего не было. К Погиби с юга никто не выходил.
Анна поблагодарила его. До Николаевска поручика брался довезти приказчик, у которого назавтра уходила лодка с рыбой, и поручик пошел к нему на рыбалку.
Теперь японцы не стреляли. Для Анны это значило больше, чем мир, договор и все, что поручик говорил о ратификации. Если Вадим жив, теперь в него никто не стреляет.
Если жив.
Вечером она попросила Феню сходить в стойбище и сказать всем, кто ходит через пролив: если с острова выйдет кто-нибудь с юга, пусть спросят его про доктора. Кто привезет о нем известие, получит от сестры фунт чаю.
— Фунт? — переспросила Феня. — Они за четверть фунта всю утреннюю кету носят.
— Фунт, — сказала Анна.
* * *
Восьмерых пленных японцы привели на гарь, как обещали, на третий день.
Шли все восемь сами, без носилок. Флаг Красного Креста нес тот же молодой солдат, который в первый раз держал белый. Сдавал их японский фельдшер со списком, Сакамото с ними не было. Ракитин сверил фамилии, Быков расписался в получении, и японцы ушли. Обратно они шагали заметно быстрее.
Наших в лагере я осматривал по одному, в землянке Пахомыча.
Дружинник из-под Мереи все время трогал культю здоровой рукой. Японцы отняли ему предплечье в нижней трети и сделали это хорошо. Кожный лоскут лег без натяжения, швы сняты, рубец сухой и розовый. Острого края кости под ним не прощупывалось.
— Пальцы чешутся, ваше высокоблагородие, — пожаловался он. — Которых нету. По ночам прямо спасу нет.
— Так бывает. Со временем пройдет.
Что у некоторых это не проходит годами, я говорить не стал.
У двоих раненных в мякоть раны почти затянулись. У одного из выходного отверстия еще сочилось. Я развел края и вытащил пинцетом маленький клок ткани. Японцы его не заметили. Впрочем, такие клочья пропускают все, пока рана не загноится.
Дизентерийного японцы держали на рисовом отваре и правильно делали. Крови в стуле у него не было уже неделю, но щеки запали, язык сухой, а кожа на животе собиралась в складку и расправлялась медленно. Я назначил ему солевой раствор, по полкружки каждый час, и тот же рисовый отвар. Рис у нас был японский, из обоза у брода.
Остальные четверо оказались здоровы, если не считать вшей. Вшей привезли все восемь. Японцы пленных кормили и лечили, но до этого у них руки не дошли. Белье и халаты я велел выпарить над котлом, головы остричь, а самих вымыть горячей водой, сколько ее удастся нагреть. Пахомыч достал из сундука жестянку персидского порошка, последнюю.
— Зимой нас эта погань всех заест, ваше высокоблагородие, — сказал он.
— Зимой от нее будет тиф. Это хуже.
Своих больных у меня теперь было немного. Евсеичу ладони затянуло молодой кожей, тонкой и блестящей. Ложку он уже держал и требовал табаку. Антипову я сменил полоску марли в разрезе на шее. Зато за последнюю неделю ко мне пришли трое с одним и тем же. Десны рыхлые и кровят, стоит надавить пальцем. Ноги ломит, сил нет. У одного на голенях, у основания волос, высыпали мелкие красные точки.
Цинга. На сухарях, рисе и соленой кете ничего другого и не выйдет.
Десяток Лызлова я отправил по распадкам за брусникой и шиповником. Пахомычу велел заваривать хвою и поить весь отряд, по кружке в день.
— Хвою, ваше высокоблагородие, пьют, когда зубы уже шатаются, — возразил Пахомыч.
— Вот поэтому и надо пить раньше.
Вечерами я писал.
Отчет о врачебной помощи в южных отрядах, с высадки по день перемирия. Списки раненых, умерших и вернувшихся в строй. Ведомость расхода медицинского имущества. Химический карандаш у меня был свой, а бумагу я брал у Ракитина. Он возил с собой целую пачку и выдавал ее по листу, как сахар.
Мази оставалось четыре банки, две из них начатые. Хлороформа у меня уже не было. Зеленки на дне флакона. Японская перевязка с брода выручала нас весь август. Ее тоже надо было как-то записать, а графы «принято от неприятеля» в ведомости не нашлось. Я подумал и написал: «трофейное». Двенадцать коробок японских креозотовых пилюль пошли отдельной строкой. Пусть в Хабаровске думают, что с ними делать.
Чем дальше я писал, тем яснее становилось одно. Японцы стрелять перестали, а работы у меня не убавилось.
Тяжелые раненые лежали у Баронова при горных складах, и их надо было оттуда вывозить. Корсаковский лазарет сгорел вместе с постом. Что осталось от александровского, станет ясно, когда оттуда уйдут японцы. Брошенное при отходе имущество предстояло записать в убыль, уцелевшее собрать, а розданное по отрядам принять обратно по описи. Поселенцы, которые летом ушли в тайгу, возвращались теперь на пепелища, без хлеба и без огородов. Впереди у них были зима, теснота, вши и тиф. А цинга, судя по моим троим, уже начиналась.
И это еще не все. Каждое мое распоряжение за лето оставило после себя бумагу. Подводы, взятые у тюремного ведомства. Люди из тюремных мастерских. Перевязка из окружного запаса, выданная по запискам. Книга чрезвычайного санитарного снабжения, которую завели в Александровске по совету фон Бунге, если ее успели вывезти. Война кончилась, и теперь по всем этим бумагам начнут спрашивать. Где-нибудь в Хабаровске уже сидел человек, который через год заинтересуется, куда при пожаре Корсакова делись сорок фунтов ваты. И почему акт о списании подписали двое, а не трое. Отвечать ему буду я. Кто же еще.
Моя должность никуда не делась. Я хотел в Петербург, но генералу, у которого сгорела половина острова, заведующий врачебно-санитарной помощью сейчас нужнее, чем в июне.
