Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
— Значит, перевязал я его правильно.
Сакамото посмотрел на меня поверх очков и впервые за весь разговор чуть улыбнулся.
Улыбка у него тут же пропала. Радости в нем вообще было мало. Санитары у носилок курили и тихо пересмеивались. Капитан Иноуэ обсуждал что-то с Быковым с видом человека, который через месяц будет дома. А Сакамото хмурился, как будто привез на гарь не список пленных, а плохие новости.
— Вы, кажется, мирным договором недовольны, доктор? — спросил я. — Из-за острова?
— Остров тут ни при чем.
Он достал портсигар и предложил мне. Я отказался, и он закурил сам.
— Солдаты рады. Они хотят домой, и я их понимаю. Я тоже хочу домой. Но в Японии этот мир понравится далеко не всем. Полтора года газеты писали только о победах. Тысячи убитых, займы, новые налоги. А теперь окажется, что Япония не получила ни денег, ни Сахалина. Многие сочтут такие условия унизительными.
— Уже сочли?
— Говорят, в Токио были беспорядки. Подробностей мы не знаем, только телеграммы. Перед отъездом сюда я читал статьи одного профессора. Он доказывал, что граница должна пройти по Байкалу, и смеялись над ним не все.
— Чего же они хотят?
— Воевать дальше. Пока Япония не получит всё, на что, по их мнению, имеет право.
Он стряхнул пепел и посмотрел туда, где у носилок сидели его санитары.
— Странное дело, доктор Дмитриев. У нас в Японии есть люди, считающие мир чем-то позорным. Думаю, такие найдутся и у вас.
— Несомненно. У нас скажут, что Витте отдал Порт-Артур и Корею, а армия под Сыпингаем как раз собралась наступать.
— Они говорят, что принесено уже слишком много жертв, чтобы теперь останавливаться.
— И потому предлагают принести новые.
Сакамото кивнул.
— Именно. Вот этих людей я и боюсь.
Дальше Сакамото заговорил осторожнее, подбирая слова.
— Поймите меня правильно, коллега. Против императора я не скажу ни слова. И я не думаю, что Японии не следовало защищать свои интересы. Я офицер, я присягал и исполнял свой долг, как все. Но я военный врач. Я был под Порт-Артуром. После августовского штурма раненых везли к нам трое суток подряд, и я до сих пор не уверен, спал ли за это время хоть час.
— Я видел харбинские госпитали, — сказал я. — Могу себе представить.
— Тогда вы меня поймете. Есть влиятельные люди, для которых этого мира мало. Они скорее подвергнут собственную страну новым испытаниям, чем признают, что надо было договариваться.
Он затянулся и выпустил дым в сторону.
— Я не боюсь, что наши правительства когда-нибудь снова разойдутся во мнениях. Это неизбежно. Я боюсь людей, которые заранее убеждены, что всякое разногласие следует разрешать оружием.
— Такие есть в любой стране, доктор.
— Знаю.
У пня Иноуэ поднялся, и санитары тоже встали. Переговоры, похоже, шли к концу.
— Что вы будете делать, когда все кончится? — спросил Сакамото.
— Сначала поеду к жене. Она на материке. Потом, наверное, опять буду работать врачом. Ничего другого я, в сущности, не умею.
— Я тоже надеюсь вернуться к обычной практике. Без сабли.
Несколько секунд мы молчали. Он докурил, бросил окурок на черную землю гари и придавил сапогом.
— Я надеюсь, доктор Дмитриев, что мы с вами больше никогда не встретимся.
— Почему же?
— Потому что я не хочу снова встретить вас на войне.
— Вполне разделяю это желание, — сказал я.
Он протянул руку, и я ее пожал. Сакамото слегка поклонился и пошел к своим, придерживая саблю, чтобы не цеплялась за обгорелые сучья.
* * *
Глава 7
* * *
Крючок сидел у рабочего в ладони, под большим пальцем. Снаружи торчали ушко и обрывок лески, а жало вместе с бородкой ушло под кожу.
— Ты его дерни, сестрица, как правильно, и все, — посоветовал рабочий. — Мы с Гришкой полдня дергали. Не идет.
— Потому и не идет, — сказала Анна. — Бородка держит. Дернете сильнее, вырвете кусок мяса.
Парня привели с рыбалки перед обедом. Молодой, из сезонных, которых приказчик нанимал на путину в Николаевске. Вчера вечером он выбирал перемет, засадил крючок в руку и всю ночь надеялся, что обойдется. К утру ладонь распухла.
Анна протерла кожу спиртом. Белоусов прижал кисть парня к столу тыльной стороной, одной рукой за запястье, другой за пальцы. Кусачки Анна выпросила у Саввы перед его отъездом, когда стало ясно, что на путине крючки втыкаются в людей немногим реже, чем в рыбу. Теперь они лежали в лотке вместе с остальным инструментом.
— Держите крепче.
Корнцангом она взяла крючок за изгиб и повела дальше по его кривой. Парень зашипел сквозь зубы. Кожа сбоку от пальца натянулась и побелела, потом острие прорвало ее и вышло наружу вместе с бородкой. Анна откусила бородку кусачками, и крючок легко вышел назад тем же ходом.
— Все.
Парень посмотрел на ладонь, потом на крючок в лотке.
— И все? А мы-то…
— А вы бы так и тянули до антонова огня. Согните большой палец. Теперь кончик. Достаньте до мизинца.
Палец сгибался весь, до кончика, и доставал до мизинца. Значит, ни сухожилия, ни нерва крючок не задел. Оба прокола Анна промыла, смазала йодом и закрыла марлей. Бинт Белоусов подал раньше, чем она его попросила. За месяц он научился понимать без слов.
С пролива дал гудок катер.
Белоусов повернул голову к окну, но руку парня не отпустил. Через минуту в дверь заглянул Ткачук, мокрый до колен.
— Крепостной катер, Анна Николаевна. Шестаков на нем. И офицер.
— Хорошо.
Анна стала бинтовать.
— Завтра утром покажете руку, — сказала она парню. — Если начнет дергать, покраснеет выше запястья или станет знобить, приходите сразу. Хоть ночью.
— Приду, сестрица.
Шестаков вошел, когда она завязывала бинт. В фуражке, с фельдшерским ящиком в руке. Ящик он поставил у порога и огляделся, куда повесить фуражку, будто никуда и не уезжал.
— Прибыл, Анна Николаевна. Федор Ильич велел кланяться. И сказать, что больше меня не заберет. Говорит, от вас за месяц писем пришло больше, чем от жены за всю его службу.
— Спасибо Федору Ильичу. Вымойте руки и обойдите палату.
— Сейчас.
Он не пошел. Постоял у двери, глядя на нее, и Анна поняла, что он ждет вопроса.
— Что-нибудь еще?
— А вы разве не слыхали? Хотя откуда вам тут. — Шестаков снял фуражку. — Мир, Анна Николаевна. С японцами мир подписали. В Америке, в Портсмуте каком-то.
Анна положила ножницы на край лотка.
— А Сахалин? Что будет с Сахалином?
— Остается. Комендант позавчера перед строем телеграмму читал, я сам стоял. «Остров Сахалин со всеми прилегающими к нему островами остается во владении Российской империи». Весь, значит. И японцам с него уходить. Потом молебен служили, весь город пришел.
Первым засмеялся рабочий с забинтованной рукой, хотя понял он, кажется, не все. Белоусов негромко сказал «ура», будто проверял, можно ли тут кричать. В дверях перекрестилась Феня. Анна устало улыбнулась. Остров оставался русским. Весь, с тайгой, в которой был Вадим, и с проливом, через который возили раненых.
Потом она спросила:
— Значит, японцы уходят? Наши уже могут возвращаться?
— Это вы у поручика спросите, Анна Николаевна. Он с пакетом для генерала Ляпунова. Меня в такое не посвящают.
Анна вышла на крыльцо. Поручика она узнала, как только он поднялся от берега. Тот самый адъютант из штаба крепости, который в июле назвал ее барышней. На этот раз он отдал честь, назвал ее сударыней и, кажется, остался собой доволен. Пакет в клеенке, с сургучными печатями, он держал под локтем и, пока они разговаривали, ни разу его не переложил.
— Не так скоро, сударыня, — сказал он. — Договор подписан, но в силу еще не вступил. Сначала его должны ратифицировать оба государя. После этого японцы обязаны в определенный срок вывести войска с острова. Какой срок, я не знаю, полного текста у нас пока нет. Но не неделя.
