Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
— Значит, его еще и награждать собираются?
— Да. А как же!
— Но должность-то он занимать не обязан?
— Нет, ваше сиятельство.
— Вот и прекрасно. — Волжин хлопнул перчатками по колену. — Пусть получает свой орден и убирается. А должность пусть освободит. Раз уж остров не отдали японцам, пусть он хотя бы приносит пользу.
Залесский подумал.
— Тогда я предложил бы так. Особые полномочия Дмитриева прекратить за минованием обстоятельств военного времени. Формулировка известная и вопросов не вызовет. А для восстановления обычного порядка в управлении врачебной частью острова назначить особого уполномоченного. Старше по чину и с большим административным опытом.
— Статского советника, например.
— Именно.
Князь остался доволен. Он снял цилиндр с донесения и переложил на колено, но тут же нахмурился.
— Одно меня смущает, Петр Васильевич. Этот ваш герой войны не станет жаловаться? Подумайте сами. Молодому человеку предлагают расстаться с должностью, какой в его годы и быть не может, и вернуться в Петербург на место какого-нибудь ординатора. Это удар по самолюбию. И по деньгам, и по власти. Я бы на его месте жаловался.
— Разумеется, он будет недоволен, — сказал Залесский. — Но какие у него основания возражать? Война окончена. Поручение исполнено. Мы даже выражаем ему благодарность. Все формальности соблюдены. Жаловаться на благодарность, ваше сиятельство, затруднительно.
Волжин усмехнулся.
— Благодарность выразите. Непременно. Пусть не говорят, что мы не умеем ценить заслуги.
Залесский придвинул к себе чистый лист и обмакнул перо.
— Подписывать будет начальник управления, — сказал он. — Назначение было его.
— Подпишет. Я с ним сегодня обедаю.
Писал Залесский сразу набело, не останавливаясь, и только раз поднял перо, подбирая слово.
— Прочтите.
Залесский прочел без всякого выражения, как читают на докладе:
— «Коллежского асессора Дмитриева Вадима Александровича, ввиду окончания военных действий и завершения возложенного на него особого поручения, освободить от обязанностей по заведованию врачебно-санитарной помощью острова Сахалина и откомандировать в Санкт-Петербург, в распоряжение Главного военно-медицинского управления. За ревностное исполнение поручения объявить ему благодарность».
Волжин удовлетворенно кивнул.
— Вот видите, Петр Васильевич. И никаких неприятностей. Человек сам поймет, что его время прошло.
— Полагаю, он будет весьма огорчен, — сказал Залесский. — Но что мы можем поделать.
* * *
Через два дня от Арцишевского пришел новый связной. Офицер штаба, которого японцы довезли морем до Корсакова, возвращался на север и оставил полковнику распоряжения для южных отрядов. Среди них были две строки обо мне: «Заведующему врачебно-санитарной помощью коллежскому асессору Дмитриеву прибыть в штаб военного губернатора для доклада и получения указаний». Полковнику Ракитину предлагалось то же самое.
Ехали мы трактом, тем самым, по которому я шел на юг в июне. Японские посты пропускали нас по бумаге, которую Ракитин попросил у капитана Иноуэ. На этапах, где уцелели смотрители, нас кормили и меняли лошадей. На девятый день мы въехали в Дербинское.
Село было забито подводами и людьми. Здесь стояли штаб, склады и все, что ушло из Александровска. Ракитина у крыльца штаба уже ждал поручик Лавров. Меня встретил дежурный офицер.
— Его превосходительство просил вас к себе сразу, как приедете.
— Лутков здесь? Семён Лутков, мой помощник.
— Это который под плесень баню занял? Здесь. Его превосходительство ждет, господин коллежский асессор.
Семёна, значит, увижу потом.
Ляпунов занимал две комнаты в доме у складов. В первой сидели писари, во второй он сам. За лето генерал похудел, китель висел на нем свободнее, чем в июне, и в бороде прибавилось седины. На столе лежала стопка бумаг, сверху очки, рядом толстый синий карандаш.
Он вышел из-за стола и пожал мне руку.
— Рад вас видеть, Вадим Александрович. Да еще целым. Про юг мне рассказывали, хотя и не все. Садитесь.
Я сел. Ляпунов вернулся на свое место и надел очки.
— Я вызвал вас, чтобы говорить о зиме. Корсаковский лазарет сгорел. Что японцы оставят от александровского, узнаем, когда они уйдут. Тюремные лазареты разорены, поселенцы возвращаются на пепелища. Цинга уже есть, тиф будет, как ему не быть. Я собирался дать вам права по восстановлению всей врачебной части острова. Донесение уже написано.
Он положил ладонь на стопку бумаг.
Вот оно, подумал я. То, чего я очень не хотел.
— Но сегодня утром пришло это. С нарочным, от Погиби.
Ляпунов вынул из-под донесения лист, но отдал его не сразу. Сначала он снял очки и потер переносицу.
— Боюсь, Вадим Александрович, вам это не понравится.
Телеграмму в штабе переписали набело, крупным писарским почерком. Внизу стояла подпись Сперанского.
«…освободить от обязанностей…»
«…откомандировать в Санкт-Петербург…»
Ниже мне объявляли благодарность за ревностное исполнение поручения. Вторая телеграмма, приколотая к первой, умещалась в две строки: для восстановления врачебно-санитарной части острова будет назначен особый уполномоченный, о чем сообщат дополнительно.
Я поднял глаза.
— Ваше превосходительство, это окончательное распоряжение?
— Да. Надо будет подумать, как ходатайствовать о пересмотре.
— Нет, нет. Ни в коем случае!
Ляпунов так и замер с очками в руке. Потом заговорил осторожно, подбирая слова.
— Вадим Александрович, вы, по-видимому, не вполне поняли. В Петербурге решили поставить на ваше место другого человека. Формально вам ничего не вменяют, напротив, благодарят. Но по существу это отстранение. Вас убирают от руководства врачебной частью острова, когда работа только начинается. Предписание давалось на время военных действий. Военные действия прекращены, это верно. Но договор не ратифицирован, неприятель стоит в Александровске, и у меня есть основания возразить. Я напишу представление. Изложу ваши заслуги и попрошу сохранить за вами полномочия хотя бы до весны.
— Не нужно, ваше превосходительство. Прошу вас, не нужно.
— Но почему?
— Потому что я полностью согласен с решением начальства.
— Согласны?
— Совершенно. Даже поддерживаю.
Ляпунов надел очки и посмотрел на меня через них, как будто без очков мог ослышаться.
Дай бог здоровья тем замечательным интриганам в Петербурге, которые все это устроили, подумал я. Кто бы они ни были. Место освобождали не просто так. Кто-то уже стоял на него в очереди, и чином, надо думать, постарше меня. Пусть стоит. Я бы и сам написал ему письмо и объяснил, где на острове лежат брошенные ящики с ватой.
Ляпунов откинулся на спинку стула и устало посмотрел на меня.
— Вам, может быть, и радость, — сказал он наконец. — А мне с вашим преемником зимовать.
Кого ему пришлют, генерал, похоже, догадывался не хуже меня. Скорее всего, чьего-нибудь племянника или зятя, который острова в глаза не видел, зато в Петербурге за него есть кому попросить. Со мной генералу было бы по меньшей мере проще. Это понимали мы оба.
— Дела сдадите доктору Корнилову, — сказал Ляпунов. — До приезда уполномоченного он будет старшим. Отчет по югу оставьте мне. И вот что. Наградной список я отправил в Хабаровск еще до этой телеграммы. Переписывать его я не стану.
— Благодарю, ваше превосходительство.
— Не за что. Ступайте, Вадим Александрович.
На крыльце уже темнело. Над складами поднимался дым, у коновязи кто-то ругал лошадь. В штабе за моей спиной писарь вслух диктовал ведомость.
Корнилову я сдам дела дня за два. Он прочтет опись, снимет очки, протрет их и скажет «хм». До Погиби отсюда дня четыре на подводе. Через пролив полдня, если вода пустит. А на той стороне Лазарев мыс, и на нем Аня.
Копию телеграммы я все еще держал в руке. Я сложил ее вчетверо и убрал в нагрудный карман.
