Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
* * *
Глава 8
Баню мне показал часовой у складов. Показал охотно, как показывают дорогу к человеку, на которого давно собирались пожаловаться.
— Вон она, ваше высокоблагородие, у ручья, где труба дымит. Только мыться там не дают. Там лекарство растет.
Баня стояла за поленницами, на отшибе. Низкий сруб в одно окно, крыльцо в две ступеньки. На двери мелом, печатными буквами, было выведено: «Не входить. Посевы». Ниже кто-то дописал углем короткое слово. Его потом старательно стирали, но не до конца.
Я постучал.
— Нельзя, — ответили изнутри. — Написано же.
— Семён, это я.
За дверью стало тихо. Потом она открылась.
Семён стоял в предбаннике, в фартуке и с закатанными рукавами, и держал банку, заткнутую ватой. Он посмотрел на меня, потом на банку, словно решал, куда ее теперь девать, и поставил на лавку, рядом с лампой.
— Вадим Александрович.
— Здравствуйте, Семён.
Я протянул ему руку. Он сначала вытер свою о фартук, потом пожал и держал дольше, чем требовалось. Здороваться после долгой разлуки Семён не умел. Я, впрочем, тоже.
Дверь в парильню была открыта. На полках, где полагалось сидеть и париться, рядами стояли банки под ватой, каждая с ярлыком. У каменки висел градусник, на гвозде рядом тетрадь.
— Живой, я смотрю.
Я опять начал свое — сбиваться и называть Семёна то на вы, то на ты. Но вроде это не выглядело неуважительно, и он это понимал. Семён изначально был не слугой, а помощником.
— Вы тоже, Вадим Александрович, вроде того… живы!
— Мне рассказали, что вы были ранены, — сказал я.
— Стол выдержал, Вадим Александрович. Балка падала от взрыва.
Отвечая, он чуть повернул голову, чтобы я оказался справа. За минуту он сделал это уже второй раз.
— Левым хуже слышишь?
— Хуже. Звенит, особенно ночью.
— Текло из уха?
— В первый день. Немного, с кровью.
Я отошел к двери и шепотом назвал число. Семён повторил. Тогда я велел ему зажать пальцем правое ухо и назвал другое. Он переспросил. Расслышал он только тогда, когда я подошел почти вплотную.
Значит, взрывом ему порвало барабанную перепонку. Такие дыры обычно зарастают сами, за месяц-два, если ничего не лить в ухо и не лезть туда пальцами. Слух после этого чаще всего возвращается. Чаще всего, но не всегда.
— В ухо ничего не капай и не промывай. На ветру закладывай сухую вату. Голова болит?
— Первую неделю болела. Теперь нет.
— В Петербурге разберемся.
Семён поднял на меня глаза.
— В Петербурге?
— Меня отзывают. Сегодня пришла телеграмма. Дела сдаю Корнилову.
Он помолчал.
— Когда едем?
— Дня через два. Если управлюсь.
Семён кивнул. Потом развязал фартук, сложил его вчетверо, положил на лавку и выпрямился, как перед начальством. Взгляд — виноватый-виноватый.
Так, любопытно, что случилось.
— Тогда я вам должен сказать. Пока вы Анну Николаевну не увидели.
— Говори.
— Анна Николаевна уехала на материк по вашему письму. Только писали его не вы. Его я писал. Мне очень стыдно, но я решил, что так будет лучше.
Я посмотрел в сторону и сел на лавку. Банку пришлось отодвинуть.
— Говори. Желательно, поподробней.
Рассказал он все действительно подробно.
В Александровске поняли, что японцы скоро придут и туда. Евдокия Ильинична уговаривала Аню уехать с последним пароходом и ничего не добилась. Тогда Семён ночью сел на кухне и написал письмо. Моим почерком и моим же химическим карандашом, на листе из старой полевой книжки, оставленной дома. Почерк он перед этим две ночи учил по тетрадям, которые я не взял на юг. Готовое письмо он сложил и немного помял, чтобы казалось, будто его три недели несли за пазухой.
В письме я отходил с отрядом на север и просил Аню взяться за прием раненых за проливом, напротив Погиби. Принес его поселенец. Тот знал юг и рассказал, что видел меня у Владимировки. Аня поверила.
— Она ему хлеба дала, — сказал Семён. — И пять рублей. А я ему уже заплатил. Обрадовалась очень письму.
— А Погиби откуда взялся?
— Погиби я раньше придумал. Тоже из-за нее. Чтобы ей было куда ехать и чтоб она не думала, что бежит. Пошел к капитану Пулевичу, он к полковнику, полковник был против. Тогда я нашел человека, который туда зимой ходит. А потом уже письмо.
Выходило, что переправу, по которой все лето возили на материк раненых, а обратно патроны, затеяли для того, чтобы отправить с острова мою жену. Ляпунов, надо думать, считал ее своей заслугой, Пулевич своей. Да уж…
— Правильно сделал, — сказал я. — Очень правильно.
Семён моргнул.
— Я думал, вы скажете, что так нельзя.
— Все правильно. Лучшего варианта не было. Просто так бы она не поехала. Как не осталась в Петербурге, так и с острова бы не уехала.
Он ничего не ответил.
— Сам придумал? — спросил я.
— Сам.
— По-хорошему, это мне надо было сделать. Еще в июне, перед тем как уйти на юг.
— В июне она бы не поехала.
— Это да. Да и говорить об этом тогда было рано. Японцы были только на картах у Пулевича. Аня решила бы, что я ее прячу, и была бы права.
— А в июле вы были на юге.
— А в июле я был на юге. Так что сделал это ты.
Лампа на лавке начала коптить. Семён прикрутил фитиль.
— Ане ни слова, — сказал я.
— Я и не собирался. Вам сказал, потому что вам врать не стану.
— Она может не простить. Потом расскажем как-нибудь. Если придется к слову.
— А если не придется?
— Значит, не судьба.
Он кивнул.
— Теперь скажи, что там написано. Слово в слово. Она его наверняка покажет, а я должен знать, что писал.
Семен рассказал.
Убей меня японцы в июле под Дальним, это письмо было бы последним, что Аня от меня получила. Если подумать, не самое плохое из моих писем. Все, что нужно, и ничего лишнего.
Семён достал из вещевого мешка жестянку из-под чая и поставил между нами.
— Оставшиеся деньги. Часть я отдал Анне Николаевне на дорогу, сказал, вы оставили на всякий случай. Часть ушла Шабанову, за Погиби, и тому, кто принес ваше письмо.
— Пусть лежат. Деньги нам еще пригодятся. Обратно ехать в Петербург.
Жестянка вернулась в мешок. Семён посмотрел на градусник у каменки, записал что-то в тетрадь и только после этого снова надел фартук.
Ночевать я остался там же, в предбаннике, на лавке. Семён лег на другой. Ночью он дважды вставал подкладывать дрова и делал это так тихо, будто был уверен, что я сплю.
Я не спал. Уполномоченный, кто бы он ни был, приедет непонятно когда. Да и не факт, что он будет хорошо разбираться в ситуации. На острове будут зима, тиф и цинга. Троих цинготных я видел еще на юге. Ягода пока висела на кустах, капуста стояла на огородах. Скоро ляжет снег, и чего не будет сделано до снега, того не будет сделано до весны.
Ляпунов читал мой отчет по югу. Читал с карандашом, и из стопки листов торчали бумажные закладки. Одна из них, судя по месту, лежала как раз на креозотовых пилюлях.
— Двенадцать коробок, — сказал он. — Трофейных. Что вы мне прикажете с ними делать, Вадим Александрович?
— Отдать в аптеку. От поноса они немного помогают. Японцы раздают их солдатам еще и от бери-бери.
— А от бери-бери?
— От бери-бери не помогают. Ее получают от еды, а не от заразы. Японский флот избавился от нее лет двадцать назад, когда матросам вместо белого риса стали давать ячмень и мясо. Армия у них до сих пор лечится пилюлями.
Ляпунов снял очки.
— Вы пришли поговорить со мной о японских пилюлях?
— О цинге, ваше превосходительство. Это болезнь того же рода. В отчете у меня трое с цингой, — сказал я. — За одну неделю, в одном отряде. Здесь их будет больше, а к весне много больше. Поселенцы вернулись на пепелища, огороды брошены с лета, в тюрьмах сухари и соленая рыба.
